Сжав руку Генри, зажмурившись и закусив губу, стараюсь удержать внутри крик боли и отчаяния.
- Думаю, помощь психолога, работающего с такими случаями, Вам не помеша...
- Нет! - отвечаю уверенно и холодно, однако, всё так же заторможенно, - Мало того, что иголками искололи, так ещё и к мозгоправу отправляете. Думаете, если кто-то посторонний, ничем не связанный с нашей семьёй, и кого чужие проблемы совершенно не касаются, станет уговаривать меня смириться с произошедшим, будет легче? Да к чёрту такую терапию! Если мне предстоит принять факт этой потери, то я сделаю это в окружении родных и близких, которым доверяю! Я не хочу, чтобы они после этого смотрели на меня, как на ту, что отказалась от их поддержки! Как на оплёванную!
- Лайла! - тихо предостерёг меня Генри, удерживая на месте и заставляя лежать, - Лайла, успокойся, пожалуйста. Не вздумай вставать! - но понимая, что это бесполезно, прижал к себе, укачивая, как маленькую, обхватил руками, осторожно минуя низ рёбер, прижал мою больную голову к груди, и стал уговаривать, обжигая макушку дрожащим дыханием и поглаживая по щеке, - Постарайся не напрягаться. Можешь ругаться и проклинать меня, только не вставай!
- Тебя-то за что?! - реву в его плечо хриплым шёпотом.
У нас был долгий, правда очень долгий семейный разговор, не смотря на требования месье Фонтэна дать мне время на отдых. Но родные видели, что если дать мне успокоительное сейчас, то сложившаяся ситуация проще от этого никак не станет. Мама, папа и Генри старались заверить меня, что всё будет хорошо, что они не перестанут любить меня только потому, что я не смогла выносить ребёнка. Алекс молчаливо присутствовал рядом и растерянно глядел на меня, совершенно не зная, как поддержать, какие слова подобрать, как успокоить и выразить своё сожаление. Позже, когда осталась с братом наедине, он постарался хоть как-то выразить словами всё, что чувствует по поводу потери племянницы, но я прервала его, мягко сжав ладонь:
- Не стоит ничего говорить. Я знаю, что тебе тоже тяжело.
- Лайла, но я должен...
- Не нужно. Я вижу всё в твоих глазах. Ты можешь высказаться позже, когда найдёшь для этого силы и смелость. И за всё, что ты хочешь мне сказать, но не можешь подобрать правильных слов, я говорю тебе спасибо. И то, что ты говорил, пока я была в коме... тоже слышала и помню.
- Это тебе... спасибо... - из глаз Алекса почти беспрерывно покатились слёзы, он прижал мою ладонь к своей щеке, - Спасибо, Лайла... Всё хорошо. Правда. Я в порядке.
Он, конечно, врал... Однако, не стала ничего говорить. На моей памяти это был первый случай, когда я видела, как старший брат осознанно плачет. Плачет, глотая всхлипы и бесшумно выдыхая рыдания. Да, он не был образцовым старшим братом, я никогда не считала его идеальным. Но он поддерживал меня в каждой непонятной ситуации, в любом вопросе, всегда старался защитить.
- Я просто очень рад, что ты вернулась к нам...
Пожалуй, я тоже безумно рада. Рада этому привычному способу, как Алекс мог показать, что любит меня, его младшую сестру.
~*~*~*~
В больнице меня продержали целых две недели. Ежедневные осмотры гинеколога, травматолога, хирурга, работа с физиотерапевтом и мануальщиком, помогающими преодолеть период нормализации опорно-двигательной функции после комы, постепенный запуск желудка, который практически отказывался принимать любую пищу. Генри не прекращая таскал мне соки, бульоны, фрукты и овощи, доведённые до консистенции нежной пюрешки... Цветная, брюссельская капуста и брокколи в его исполнении вообще казались чем-то за гранью фантастики! Антуан по секрету рассказал, что его сын готовил всё сам, не принимая помощи хоть словом, хоть делом. Элен заверила меня, что все они понемногу приходят в норму, стараясь осознать произошедшее. Мы прекрасно видели, что Генри взвалил всю вину, всю ответственность на свои плечи. И то, как невероятно радостно засияли его глаза, стоило услышать от меня:
- Хочется поесть чего-нибудь мясного.
...без слов сказало обо всех усилиях ради моего здоровья и благополучия.
Но даже он оказался не всесилен.
То горе потери, что стало частью нашей общей судьбы, оказало неисправимое влияние на нас обоих. Мы с Генри крепились и храбрились. Храбрились перед друзьями и знакомыми, перед родными. Храбрились друг перед другом. Иногда это было невероятно тяжело, ведь, пережить подобное потрясение и остаться в своём уме с такими глубокими шрамами на душе казалось чем-то за гранью нашего общего понимания. Мы срывались. Мы плакали. Мы проговаривали наши страхи друг другу. Мой нежный сильно переживал за то, что потеря Авроры сломает меня психологически. Я переживала за то, что потеряла нашу дочь. А ещё - смогу ли родить в будущем. Знаю, если нет, мы не сможем быть полноценной семьёй. И даже если Генри сейчас утверждает, что это не причина для ссор и расставания, то я прекрасно понимала простую истину: когда его юношеский максимализм иссякнет, а обида на судьбу перевернётся в сердце, оборачиваясь против меня, он может начать обвинять меня в том, что я не могу родить ему детей. И он вполне найдёт себе более плодовитую и здоровую женщину. Мне же останется просто его отпустить. Чтобы ему не было больнее. Да, моё сердце будет разбито, разорвано и истерзано, но...