- Не горит. Но мы хотим получить имена, когда вернемся. Иначе весь день просидим на дереве. Хотелось бы еще поохотиться на Тварей успеть.
- Хорошо стреляешь? – уточнила воительница.
- Метаю ножи и спицы, - ответила та.
- Тогда будешь Мета.
- Мета, так Мета, - кивнула девушка, пристально вглядываясь в глаза Белл.
- Вот видишь, это не так уж и долго.
- Я хорошо бегаю и лазаю по деревьям, - сказала девушка, опуская руку, что тоже пока не получила имени.
- Будешь Цепа.
- Почему? – с восторгом спросила новонареченная.
- У тебя цепкие пальцы, - ответила предводительница. – Я видела, как ты карабкаешься по ветвям. А быстрота перемещения по лесу в том и состоит, чтобы быстро лазать и бегать по мостикам. Вот за твои надежные руки я и называю тебя Цепой.
Та в ответ кивнула, запоминая. Все девушки как-то впадали в легкий ступор, когда получали имена. Странно, но этим всегда сопровождались подобные «наречения».
- А мне? – спросила последняя.
- А ты же вроде у нас засадница?
- Кто? – не поняла та, с сомнением глядя на Княжну, опуская руку.
- Часто ходишь в дозоры, - пояснила Белл. – По долгу сидишь в засадах и не ноешь, что сыро, холодно или скучно.
- Это да, - засмущалась девушка.
- Значит будешь зваться – Снай, - решила воительница. – Были такие мастера, что ради одного правильного выстрела по долгу могли сидеть на одном месте и выжидать удобного момента.
- Есть у нас кто и получше стреляют, - попыталась возразить девушка.
- Ну и что? – не поняла Белл. – Хочешь отказаться от имени?
- Нет! – решительно сказала Снай, но засмущалась слишком громкому выкрику и склонив голову, заулыбалась таинственно, но довольно.
- Ну, вот, - подытожила Тиш. – Теперь у всех имена. И мы можем идти на охоту.
- Или месть, - вставила слово Злоба.
- Или месть, - согласилась с ней Тиш.
- Хорошо, - кивнула Белл. – Тогда обрисую вам план.
Ничего сложного в задумке Белл не было.
***
Кареты двигались не спешно. Со стороны казалось, что это торговцы, прибывшие в город, следуют к постоялому двору. Ехали они по одиночке, пока в заранее выбранном месте не соединились в некую колонну. Дальше направляясь друг за другом, пока не достигли места назначения - одной улицы, блистающей роскошью светильников, обилием зеленых насаждений и красотой убранства.
Кареты были явно груженые и потому сильно провисли днищами. Впрочем, заметно это было и по их тяжелому перемещению, с которым они неуклюже преодолевали повороты и изгибы дороги. Когда же кареты, наконец, остановились, то встали они не обычным для каравана образом. Они образовали некий полукруг возле главного входа одного из домов, словно бы преградив доступ к ним со стороны проезжей части.
Из карет вышли, не спеша несколько фигур в плащах и переносными светильниками в руках. Свет от них был особенно ярок, но не столько освещал, сколь слепил окружающих, не давая рассмотреть лиц прибывших.
К счастью, на улице не было тех самых "окружающих". Были только лакеи, да стражи богатого дома, к которому и подошли фигуры в балахонах.
- Назовите себя! - сказал один из привратников, подойдя ближе.
За его спиной стояло четверо из охраны дома хозяина и потому он говорил уверенно и бесстрашно.
- Мы к лоду, - сообщил ему голос, очень похожий на женский или очень мелодичный мужской. - Привезли отборный товар! Это срочно.
Привратник несколько растерялся. Никто никогда не привозит какой-либо «товар» — вот так прямо к парадному входу. Однако дело могло быть и срочное, и важное, а потому следовало разобраться и доложить, как и подобает лакею богатого высокопоставленного хозяина.
- Мне надо знать, как о вас доложить, сулдары, - растерянно произнес он, приблизившись к решеткам ворот. - Покажите ваши лица...
Вместо ответа, балахонщики едва заметно метнули в него что-то тонкое и острое, а в следующий миг сделали тоже самое в направлении охраны. Лакей схватился за горло и, теряя сознание, повалился наземь. Его тело немного развернулось в падении, и он успел заметить, как так же, как и он, за его спиной падают стражи, схватившись за горло. Упуская реальность, лакей попытался позвать на помощь, предупредить остальных стражей в доме, да просто закричать во все горло, но распахнутый рот не издал ни звука.