Она вдруг ощутила, что страха перед ним нет. Это просто привычка. Привычка бояться. Вот только не его, а его отца. К этому жалкому слизняку… было только отвращение. Расправа над ним – это лишь легкий перекус перед полноценным обедом, расправой над его отцом. Да и не такой уж он слизняк, будем честными перед самими собой, просто его хотелось унизить даже в собственных мыслях, рассуждая о том, что час отмщения пришел.
Белл обнажила Анатак. Бывший муж что-то услышав подозрительное, поднял на нее взгляд, но не успел что-либо сделать, как меч охотницы сделал взмах и… отсек человеку руку.
Дикий визг огласил спальню. Покалеченный схватился за обрубок и не веря своим глазам, как и не веря, что все это происходит взаправду, с ним и прямо сейчас, вопил от боли, стоя на коленях и, вытараща глаза, глядел на кровоточащий срез. На кровати юная невеста беззвучно упала в обморок.
Белл проследила за ней и вновь посмотрела на бывшего мужа. Она наслаждалась его видом, вспоминая, как в этой самой спальне, куда привел ее этот человек, ее избивал и насиловал его отец, а этот, типа муж, пил и гулял в зале на первом этаже. Девушка, чуть размахнувшись, вновь ударила его в лицо. Он упал, но продолжал вопить, правда чуть затихая, так как первый шок уже проходил. Но человек не заткнулся, как того хотела Белл. Ей вдруг пришла мысль, что слишком сильные вопли могут услышать на улице. Город охраняют эльфы, а это сильные представители власти и охраны закона. Того самого, что защищает вельмож и Высших, игнорируя простых и слабых.
- А ну заткнись! – приказала охотница и что есть силы вновь врезала «мужу» ногой, но уже куда-то в грудь.
Человек перевернулся было на живот и встал на четвереньки, но удар бывшей жены под ребра снова отбросил его на спину. Он перестал уже в голос орать, но теперь уже выл от боли и ужаса утраты конечности, из глаз его лились слезы.
А вот охотница вспомнила, как она сама беззвучно плакала под свекром и молила о чем-то, сама уже не припомнит, о чем, очень желая оказаться как можно дальше от него и этого места, но ее никто не слушал, не отпускал, а продолжал удовлетворять ею свою похоть, словно она всего лишь тело, лишенное сознания и разума. А когда она кричала, ее били и затыкали рот.
Точно. Белл отметила про себя, что стены здесь скрывают шум. Так сделано специально, с расчетом, чтоб снаружи никто не слышал криков насилуемых тут жертв. Значит, бояться нечего. Да она и не боится, давно уже перестала – надоело, какой смысл?
Вот только бывший муж сильно доставал своими стенаниями, и отложив меч, охотница вдруг яростно начала избивать сделанного ею калеку.
Она била и била его, вымещая всю злость и обиду за ту несправедливость, которой ее подвергли, за предательство близких, обман, боль, унижение и издевательство, которым ее подвергли в этом доме. И пусть женщины – товар, в этом мире суровых мужчин, но с ними всегда обращались достойно, пусть даже потому, чтоб не испортить «товарный вид». Здесь же… обитали сплошные извращённые, погрязшие в золоте и достатке человеки, разнеженные своим положением в обществе и властью денег.
«Муж» не перестал вопить, но перестал делать это громко. А Белл вспомнила, как этот человек приводил в дом новых и новых жен, несмотря на то, что здесь обитала его «жена», она – Белл. И ничуть не замечая, что делает это на ее глазах, напивался и насиловал их, сам или по очереди с отцом, предоставляя ему право воспользоваться «невестой» первым.
Не то, что бы ее это сильно задевало, просто в тот момент у нее рушились все представления об окружающем мире и его устоях. Это было очень сложно для нее. Слишком сложно.
- Помнишь, как тебе нравилось истязать меня? – бархатным и максимально страстным голосом, с чуть хриплым дыханием и соблазнительными нотками в голосе произнесла она, схватив «мужа» за волосы и задирая его голову назад медленно, но верно, со всей присущей жесткостью закаленных тренировками мышц.
Покалеченный уже не выл, он мычал время от времени, переходя на скулеж. Его сознание словно отстранилось от реальности, и это не устраивало охотницу. Она отпустила его, поднявшись на ноги и взяв в руку Анатак.
- Надеюсь, ты хотя бы любил меня? – ей было, на самом деле, всеравно что говорить – свой голос успокаивал, а сосредоточие на формулировках слов акцентировала на диалоге и отвлекала от картины страшной расправы, позволяя ей не сойти сума. Не сойти сума от собственной жестокости. Но так было нужно, это был ее посыл свекру и всем тем Высшим, что обесстыдели в своей власти, вымышленном праве и абсолютной безнаказанности, потакая своим низменностям и похоти.