- Сейчас мы приступим к вскрытию… - начал было вещающий для слушателей на галерее, но тут же все внимание обратил на охотницу. – Подавитель!! Срочно!!!
Вошедший занимался с подносом, зато второй был свободен и выхватив что-то со стола, тут же вонзил это нечто в шею девушке. Сознание ее стремительно поплыло и Белл снова потеряла сознание.
Пробуждение было более спокойным и приятным. Боли почти не было. Сложилось впечатление, что она просто видела страшный сон, но вот теперь, наконец, пробуждение. Белл открыла глаза.
- Часто материал не способен успокоиться и принять совою участь, - пояснял отец Россефорп для галереи. – Потому мы применяем слабые расслабляющие препараты. Однако работать с мозгом в состоянии полной отключки носителя – нельзя. Итоговый образец может попросту не проснуться. Процессы активности обрабатываемой личности все еще не до конца нами изучены, потому пока что мы не можем работать так небрежно. Поступать же так, как только что поступил брат Голатап – великая небрежность! Его деяние тратит и без того бесценное время…
Монах обернулся к Белл, так как заметивший пробуждение охотницы брат тронул его за рукав, привлекая внимание. Этим монахом оказался тот, что принес поднос.
- Пациент проснулся, - довольно сообщил самый разговорчивый. – Продолжим операцию, братья!
Предводительница Лесных Сестер заметила, что на ее теле появились пунктиры, кресты и точки, сделанные неким стилом. Сейчас же к ней приблизился брат Голатап. В его руке был все тот же небольшой острый нож, острота лезвия которого была хорошо видна без всяких прикосновений к нему.
- Стойте! – громко сказала она. – Мне нужен Магистр Грурих!
Монах замер и обернулся к отцу Россефорп’у. Тот раздраженно махнул рукой.
- Чего остановился?! – с тенью гнева в голосе сказал он. – Хватит с ней общаться – режь давай!
Монах послушался и приблизился к девушке ближе. Его нож коснулся ее груди и резким движением скользнул вниз.
- А ты, - строго и пониженным голосом обратился к Белл отец Россефорп, - еще раз заговоришь – отрежу язык!
В ответ ему охотница закричала что есть силы. По ее груди потекла толстая струйка алой крови, быстро наливаясь бордовым цветом, застывая и подсыхая. Брат Голатап оторвал от тела девушки свой нож и сделал еще ряд надрезов, стараясь не обращать внимания на ее крики. После очередного надреза к нему подошел и брат Мотана, в его руке было нечто похожее на ножницы и сверло с кусочком ветоши на конце, смоченном в чем-то коричневом и сильно пахнущем. Этими «ножницами» он подцепил что-то на теле девушки, которая уже не видела замыленными от слез и боли глазами, и потянул в сторону. Когда острая боль подсказала Белл, что это сдираемая кожа, обладатель «ножниц» сунул в рану свое «сверло» и что-то вонзил под кожу, вывернув свой предмет и вернув его уже без ветоши. Зато брат Голатап, отложив свой нож, взял нечто похожее на спицы и ножницы потоньше, конец которых раскалился прямо в его руках. От предмета тянулся к полу какой-то шнур яркого цвета.
Тело в очередной раз укололо болью, которая словно пронзила тело насквозь и отразилось еще в нескольких местах. Белл дернулась было, выгибая тело и тем самым подсознательно пытаясь смягчить боль, да куда там! Ее хорошо сковывали по рукам и ногам ленты и шнуры. Очень больно терпеть боль, когда ты не можешь даже пошевелиться, а тебя пронзают, режут и колют. Она снова взвыла и… сорвала голос.
- Прекрасно, - заключил отец Россефорп. - Первый плант внедрен. Сейчас прижгем еще раз и приступим к остальным. Шить сейчас никак нельзя, так как от дерганий пациента и мышечных сокращений можно разорвать любой шов. Продолжайте, братья!
Множество раз проклятый охотницей брат Мотана снова подошел с новым сверлом и коричневой ветошью на конце. Он снова отпарывал своими «ножницами» край кожи и втыкал туда «сверло», а брат Голатап прижигал.
Конечно, воительница могла бы заметить, что прижигать раны, надеясь, что это надежнее, чем зашивать, не стоит.
Да вы издеваетесь что ли?! Какие замечания? Ее буквально резали и пичкали неведомым, причиняя такую боль, что никаким криком не заглушить! А ужас, который буквально ощущался всеми чувствами, уже сводил сума, превращая сознание в дикую панику, лишенную разума.