— Я меняю маски, Лар. Мою руки. Обрабатываю антисептиком. Делаю всё, что могу.
— Я знаю, — сказала она тихо. — Я просто спросила.
Она закрыла воду и подошла к нему. Он обнял её, и она уткнулась лбом ему в плечо, и оба стояли так посреди кухни, среди немытых тарелок и запаха жареной картошки, и молчали.
Потом переместились в комнату. Инга сидела на диване, завернувшись в плед, и смотрела «Машу и Медведя». Стас сел рядом, Лариса с другой стороны. Инга привалилась к отцу. Тёплая, тяжёленькая, пахнущая детским кремом.
Когда мультик закончился, Стас переключил на новости. Он не хотел, но рука сама потянулась к пульту, потому что привычка сильнее разума.
Экран показал Кольцова.
— Число заболевших SARS-CoV-3 в России на сегодняшний вечер составило одну тысячу триста двенадцать человек. Сто сорок семь погибших. Наибольший прирост зафиксирован в Москве, Санкт-Петербурге и Нижегородской области. Президент подписал указ о введении режима нерабочих дней с двадцатого марта по третье апреля для всех организаций, за исключением непрерывных производств, продуктовой розницы, аптек и медицинских учреждений. Губернаторам предоставлены полномочия по введению дополнительных ограничений в зависимости от эпидемиологической обстановки в регионах.
Лариса смотрела на экран, и тени от телевизионных кадров скользили по её лицу, синие, белые, снова синие.
— Стас, — проговорила она, не отрывая взгляда от экрана. — Если закроют всё. Как мы будем жить на одну зарплату?
— Как-нибудь.
— «Как-нибудь» — это не ответ.
— Я знаю.
Он помолчал.
— У меня зарплату не срежут, я медик. Может, даже надбавку дадут, как в ковид. Три тысячи рублей за контакт с инфицированным, помнишь?
— Помню. Четыре месяца ждали, пока выплатят.
— Ну, хоть выплатили.
Она повернулась к нему, и в её глазах он прочитал всё то, что она не говорила. И страх за него, и за Ингу, и за будущее, которое сужалось с каждым выпуском новостей, как коридор, ведущий непонятно куда. И злость, глухую, бессильную злость на всё это, на зарплату, на поликлинику, на Светломорск, на вирус, на мир, который опять сломался.
— Ладно, — произнесла она. — Разберёмся.
Это «разберёмся» прозвучало не как уверенность, а как заклинание.
Олейников выключил телевизор. Отнёс Ингу в кровать, она уснула ещё на диване, свернувшись калачиком. Уложил, укрыл одеялом с единорогами. Постоял, глядя на неё. Ресницы, длинные, как у Ларисы. Рот приоткрыт, дыхание ровное. Он наклонился, поцеловал в висок, ощутил губами тонкую, почти горячую кожу.
Вернулся в спальню. Жена уже переоделась, и теперь лежала под одеялом, читала что-то в телефоне. Стас разделся, лёг рядом. Потолок, белый, с трещиной, идущей от угла к люстре. Он знал эту трещину наизусть, каждый изгиб, каждое ответвление.
Лариса отложила телефон, повернулась к нему. Легла на его плечо, провела пальцами по груди. Он накрыл её руку своей.
— Стас.
— Да.
— Я соскучилась.
Он повернулся к ней. В полутьме её глаза блестели, тёмные, с отражением уличного фонаря в зрачках. Он коснулся её скулы, провёл большим пальцем вдоль линии челюсти, и она чуть повернула голову, прижимаясь к его ладони, как тогда, в самом начале.
Они занимались любовью тихо, потому что стены тонкие и Ингина комната рядом, и торопливо, потому что оба устали, и нежно, потому что нежность, оказывается, не требует сил, она возникает сама, из привычки тел, из памяти прикосновений, из всего того незаметного, что накапливается за годы совместной жизни и хранится где-то, в мышечных волокнах, в кончиках пальцев, в изгибе шеи, который он знал лучше, чем собственный почерк.
После они лежали, переплетясь ногами, и Лариса водила пальцем по его ключице, рисуя что-то невидимое.
— Знаешь, — проговорила она, — когда ты утром уходишь, я каждый раз думаю: а вдруг.
— Не надо.
— Я не могу «не надо». Я думаю. Ты каждый день принимаешь десятки людей, любой из них может быть заражён. Маска, перчатки… Это же не скафандр как у президента.
— Я аккуратен.