Олейников вошёл в кабинет, включил свет. Обе лампы мигали теперь, и одна, та, что стабильная, начала потрескивать, как масло на сковороде. Монитор загрузился быстрее обычного, три минуты десять секунд. Маленькая победа. Стас открыл расписание и посмотрел на список.
Тридцать восемь человек. Месяц назад записывали двадцать четыре, и он считал это пределом. Теперь тридцать восемь, и живая очередь сверху, и вызовы, которых набиралось по шесть-семь за день. Потому что врачей стало меньше. Крючкова с третьего участка слегла. Не Архонт, инфаркт. Шестьдесят два года, тридцать восемь лет стажа, организм не выдержал нагрузки, которую даже молодой потянул бы с трудом. Её увезли в ЦРБ, и третий участок повесили на Стаса. Десять тысяч человек. Один терапевт.
Хирург Бельский умер. Пятьдесят четыре года, крепкий мужик, бывший военврач, который казался несокрушимым. Заразился на приёме, вошёл в фильтр без экрана, потому что экранов не хватало, осмотрел пациента, через три дня температура, через пять ИВЛ, через восемь его не стало. Медсестра из процедурного, Таня Лисицына, двадцать девять лет, в реанимации, на кислороде. Прогноз неопределённый.
Стас знал то, чего не говорили в новостях. Как медик, он получал внутренние рассылки Минздрава, видел статистику, которую не публиковали. Архонт мутировал. Штамм, циркулирующий по России с середины марта, генетически отличался от исходного уханьского варианта. Мутация в позиции E484 рецептор-связывающего домена увеличила аффинность к ACE2-рецептору. Проще говоря, вирус стал ещё лучше проникать в клетки. А мутация в гене ORF1ab, кодирующем РНК-зависимую РНК-полимеразу, по предварительным данным, повысила скорость репликации. Вирус размножался быстрее и цеплялся крепче. Летальность, которая в начале эпидемии оценивалась в двадцать пять-тридцать процентов, по последним данным ВОЗ, достигла пятидесяти. Каждый второй тяжёлый пациент умирал. Каждый пятый заражённый становился тяжёлым.
Эти цифры не произносили в эфире. По телевизору говорили «ситуация остаётся напряжённой», «принимаются все необходимые меры», «разработка вакцины идёт ускоренными темпами». Стас смотрел эти выпуски каждый вечер и каждый вечер чувствовал, как между тем, что он видел на экране, и тем, что он видел в кабинете номер восемь, растёт зазор, трещина, пропасть.
Первый пациент вошёл в семь пятьдесят восемь. Женщина, сорок три года, воспитательница закрытого детского сада. Маска на лице, но глаза над ней воспалённые, с лопнувшими капиллярами.
— Температура четвёртый день. Тридцать девять, не сбивается парацетамолом. Кашель. Боль в груди.
Олейников натянул вторую пару перчаток поверх первой. Пульсоксиметр на палец: девяносто три процента. Ещё терпимо, но граница.
— Дышите глубоко.
Он приставил фонендоскоп к её спине, и женщина вздрогнула от прикосновения. Влажные хрипы в обоих лёгких. Правое хуже. Крепитация в базальных сегментах.
— Мазок сдавали?
— Три дня назад. Результата нет.
Разумеется. Лаборатория в областном центре задыхалась. Результаты ПЦР, которые в теории приходили за двадцать четыре часа, теперь ждали трое-четверо суток. Иногда пять. Иногда не приходили вовсе, терялись в системе, и приходилось пересдавать.
— Я направлю вас в стационар, — произнёс Стас.
— В стационар? — подалась женщина назад, и страх в её глазах загустел. — У меня дочь одна дома. Ей четырнадцать, но…
— Сатурация девяносто три. Если упадёт ниже, понадобится кислород. Дома кислородного концентратора нет?
— Нет. А можно…
— Нельзя.
Он сказал это резче, чем хотел. Женщина замолчала. Стас сделал паузу, вдохнул через респиратор, влажный, горячий воздух, пропитанный собственным дыханием.
— Простите. Позвоните кому-нибудь, кто присмотрит за дочерью. Родственники, соседи. Я пока оформлю направление и вызову транспорт.
Он набрал номер скорой. Занято. Мысленно чертыхнулся. Набрал снова. Занято. С четвёртой попытки дозвонился. Диспетчер, голос усталый и механический, как автоответчик: