— Сколько «оставшихся»? — спросил Стас, хотя знал ответ.
— Трое. Ты, Марченко и Ан Мин Хо. Марченко работает через день, так как у него жена на кислороде.
Стас кивнул. Ан Мин Хо, кореец, крепкий мужик пятидесяти лет, который пришёл в муниципальную медицину из рыболовного флота, переучившись в сорок, и с тех пор тянул свой участок с упорством, не вызывающим сомнений, но вызывающим тревогу, потому что упорство такого рода обычно заканчивается инфарктом или инсультом.
— Павел Игнатьич, — произнёс Стас, глядя в кружку. — Когда кислород привезут?
Суходол повернулся. Усы его дёрнулись, и Стас не сразу понял, что это попытка улыбнуться.
— Обещали на той неделе. Как и на прошлой. И на позапрошлой.
— У меня три пациента на амбулаторном наблюдении, которым нужен концентратор. Сатурация плавает у всех ниже девяноста двух. Они не помещаются в стационар, потому что стационар забит. Они сидят дома и задыхаются. Я им что скажу?
— Скажи, что обещали на той неделе.
Они замолчали. Чайник щёлкнул, отключившись. В тишине стал слышен гул рециркулятора из коридора и далёкий, заглушённый стенами кашель.
— Летальность мутировавшего штамма, — проговорил Суходол, понизив голос, хотя в ординаторской никого, кроме них троих, не осталось. — Я вчера читал закрытую сводку из Роспотребнадзора. Среди госпитализированных, пятьдесят два процента.
Вера поставила кружку на стол. Руки её чуть дрогнули, и чай плеснул на клеёнку.
— Пятьдесят два? — переспросила она.
— Пятьдесят два. Это не публикуют. Официальная цифра, «около тридцати процентов, с учётом лёгких и бессимптомных форм». Но мы с вами знаем, что лёгких форм у нового штамма практически нет.
— А старый вариант ещё циркулирует?
— Почти нет. Новый его вытеснил. Классическая вирусологическая закономерность, только наоборот. Обычно мутации снижают летальность и повышают трансмиссивность. Вирусу невыгодно убивать хозяина. Но Архонт оказался исключением. Фуриновая вставка в сочетании с усиленной полимеразой дала ему возможность размножаться настолько быстро, что он успевает передаться до того, как хозяин умрёт. Ему незачем щадить. Он передался и убил. Передался и убил. Конвейер.
Суходол произнёс последнее слово и замолчал, словно сам испугался этого сравнения.
Олейников допил чай. Холодный. Он не заметил, когда чай остыл.
— Дальше будет хуже, — вздохнул Суходол, и это прозвучало не как прогноз, а как диагноз, окончательный и бесповоротный. — Ресурсы конечны. Медикаменты конечны. Мы конечны. Кстати, тебе кипятка плеснуть?
Вера встала, ополоснула кружку, промокнула руки бумажным полотенцем. Её движения отличались нарочитой точностью, словно она контролировала каждое, не позволяя себе лишнего жеста, потому что лишний жест мог выпустить наружу то, что она держала внутри.
— Пойду в фильтр, — пробормотала она. — Там четверо ждут осмотра.
Она вышла. Стас и Суходол остались. За окном, на площади перед рынком, ветер трепал полосатую ленту ограждения, намотанную на металлические барьеры. Пусто. Ни машин, ни людей. Только полицейский «уазик» у блокпоста и фигура в тёмной форме, переминающаяся с ноги на ногу.
— Стас, — произнёс Суходол, помолчав. — Ты когда спал нормально?
— Нормально, это сколько?
— Шесть часов подряд.
Мужчина подумал.
— Не помню.
Суходол кивнул, словно другого ответа не ждал.
***
Вечером, после смены, Олейников сидел в машине на парковке перед поликлиникой и смотрел в телефон. Новостная лента давно превратилась в ленту некрологов, перемежаемых графиками, картами заражений и фотографиями, от которых хотелось закрыть глаза, но он не закрывал.
Нью-Йорк. Центральный парк превращён в полевой госпиталь. Белые палатки рядами, как на ярмарке, только вместо ярмарочных огней мерцают мониторы аппаратов ИВЛ. Трупы вывозят рефрижераторами, и фотография одного такого рефрижератора, белого, с логотипом какой-то компании по доставке продуктов, стоящего у задней двери больницы Бельвью, обошла весь мир, потому что из-под двери грузового отсека капала вода, и все понимали, почему она капала.
Мумбаи. Очередь за кислородом. Люди стояли с баллонами, как за хлебом в блокадном Ленинграде, и их лица, тёмные, напряжённые, с глазами, расширенными от удушья, смотрели с экрана на Стаса, и ему казалось, что они видят его, сидящего в машине, в маленьком приморском городе на другом конце Земли, и спрашивают: ну что, у тебя тоже?