ОМОН подъехал через двадцать минут. Три автобуса. Бойцы высыпались, строились в линию, шли цепью. Щиты, каски, дубинки. Толпа заволновалась, закачалась, как вода в тазу, который толкнули. Кто-то побежал. Кто-то остался, сцепив руки. Крики стали громче, визгливее. Стас видел, как женщина в красной куртке упала, и по ней прошли, и непонятно, свои или омоновцы. Видел, как мужчину в камуфляжной куртке, похожей на ту, что носил его пациент-рыбак месяц назад, заломили, прижали к асфальту, стянули руки пластиковой стяжкой. Мужчина кричал что-то, но слова тонули в общем шуме. Дубинки поднимались и опускались, и звук ударов, глухой, деревянный, доносился до машины Стаса, и он сжимал руль так, что ногти впивались в искусственную кожу.
Он не вышел. Не мог вмешаться, не имел права рисковать, потому что завтра ему в кабинет, потому что десять тысяч человек на участке, потому что если его задержат или покалечат, кто будет принимать? Он сидел в машине и смотрел, и ненавидел себя за это сидение, и понимал, что ненависть эта бесполезна и разрушительна, как автоиммунная реакция, когда организм атакует собственные клетки.
Толпу разогнали за полчаса. Кого-то увезли, кого-то отвезли в другое место со сломанными костями и сотрясением. Площадь опустела. Остались мятые плакаты, потерянная обувь, маска, прилипшая к мокрому асфальту. И кровь. Много крови, бурой, у бордюра. Стас тронулся с места и поехал домой.
Теперь, три дня спустя, проезжая мимо площади, он видел свежие следы, другие плакаты, другую обувь. Значит, снова собирались. Снова разгоняли. Круг замкнулся.
***
Звонок раздался в два часа дня, между семнадцатым и восемнадцатым пациентом. Стас увидел на экране «Лариса» и снял трубку, потому что жена никогда не звонила во время приёма, если не случилось чего-то серьёзного.
— Стас.
Голос. Он знал этот голос во всех его оттенках. Утренний, сонный; вечерний, мягкий; раздражённый, когда он забывал вынести мусор; смеющийся, когда Инга вытворяла что-нибудь нелепое. Но этот оттенок он слышал впервые. Голос звучал так, словно из него вынули что-то несущее, какую-то опору, и он держался на одной только инерции, на привычке произносить слова.
— Что случилось? — спросил Олейников, и его собственный голос стал другим, профессионально ровным, как на приёме, когда он говорит пациенту плохие вещи.
— Оля.
Пауза. Стас услышал, как Лариса дышит в трубку, и дыхание сбивалось, всхлипывало, потом снова выравнивалось, и снова сбивалось.
— Лар, что с Олей?
— Она умерла, — произнесла Лариса, и голос наконец сломался, как ветка под снегом, тихо и окончательно, незаметно, когда на неё наступаешь.
Оля. Ольга Дмитриевна Черных, в девичестве Морозова, тридцать пять лет, младшая сестра Ларисы. Жила в Находке, сто двадцать километров от Светломорска, работала бухгалтером на рыбоконсервном заводе. Муж Виктор, водитель-дальнобойщик, двое детей, мальчики, десять и тринадцать лет. Стас видел Олю последний раз на Новый год. Она приезжала с семьёй, и они сидели за столом. Оля смеялась своим звонким, девчачьим смехом и рассказывала, как Витька чуть не задавил лося на трассе, и все хохотали, и мальчишки носились с Ингой по квартире, и Лариса шикала на них, но не по-настоящему, и всё казалось нормальным, прочным, вечным.
— Когда? — спросил Стас.
— Сегодня ночью. Витя позвонил час назад. Он…
Лариса всхлипнула, сглотнула, продолжила.
— Он сам еле говорит. Кашляет. Он тоже, видимо…
— Давно она болела?
— Неделю. Температура, кашель. Не госпитализировали, мест не было. Витя привёз кислородный концентратор, где-то достал, я не знаю где. Не помогло. Ночью ей стало плохо, очень плохо. Он вызвал скорую. Скорая приехала через четыре часа. Четыре часа, Стас. Она задохнулась. Она задохнулась, пока…
Голос оборвался. Олейников слышал плач, тихий, сдавленный, потому что Лариса плакала, прижав ладонь ко рту. Он знал, он видел это сотни раз. Знакомый жест, которым она пыталась удержать горе внутри, не позволить ему разлиться, не напугать Ингу, которая наверняка рядом.
Он закрыл глаза. Оля. Тридцать пять лет. Звонкий смех. Лось на трассе.
— Лар, я приеду, как смогу. Сейчас допринимаю и приеду.
— Стас, я хочу поехать к ней. К Вите, к мальчикам. Мальчики одни, если Витя…