— Лар.
— Я знаю, что нельзя. Я знаю. Блокпосты, пропуска, нельзя выезжать из города. Я знаю. Но это моя сестра.
— Я попробую узнать, можно ли получить разрешение. Обращусь в администрацию, в полицию. Может, по гуманитарным основаниям…
Он говорил это, зная, что не получится. Пропуска на межгородские поездки выдавали только экстренным службам и грузоперевозчикам. Гражданский выезд блокирован полностью. Три дня назад мужчина на «Ниве» попытался объехать блокпост по грунтовке. Его остановили, выписали штраф в тридцать тысяч рублей и конфисковали машину. Другой, по слухам, получил административный арест на пятнадцать суток. Город превратился в клетку, и прутья этой клетки состояли из бетонных блоков, полосатых лент и людей в форме, которые выполняли приказ.
— Стас, я не могу даже приехать на похороны собственной сестры, — проговорила Лариса, и в её голосе злость, та самая, глухая, бессильная, которую он видел в её глазах месяц назад, звучала теперь открыто, обнажённо, как кость, прорвавшая кожу. — Она лежит одна, в каком-то морге, и Витя, может, умирает, и мальчики…
— Лар. Я позвоню Вите. Узнаю, как мальчики. Мы что-нибудь придумаем.
— Что мы придумаем? — взвизгнул её голос, и Стас услышал на заднем плане голосок Инги: «Мама, ты плачешь?»
Лариса отстранила трубку. Стас слышал приглушённо:
— Нет, солнышко. Мама просто… Иди, порисуй, я сейчас приду.
Потом снова в трубку:
— Стас, приезжай, пожалуйста. Побыстрее.
— Приеду.
Он отключился, положил телефон. Посмотрел на дверь кабинета. За дверью кашляли. За дверью ждали. Тридцать восемь минус семнадцать, двадцать один. Двадцать один человек. И вызовы после.
Олейников снял респиратор, потёр переносицу, на которой пульсировала красная полоса. Посидел таким образом с минуту, глядя на стол, на стопку амбулаторных карт, на монитор с зависшей программой, на принтер, который давно не жевал бумагу, потому что бумага кончилась и её заменили обратной стороной использованных бланков.
Мужчина снова взял мобильник, набрав знакомый номер. Его брат, лейтенант, что проживал в Североморске, не ответил. Он позвонил Полине, его девушке, но и там пусто. Тогда Стас надел респиратор обратно, откладывая смартфон.
— Следующий, — позвал он.
***
Он позвонил Виктору в перерыве между вызовами, сидя в машине у подъезда очередного пациента. Свояк ответил не сразу. А когда всё же ответил, то голос у него хрипел и прерывался кашлем, сухим, лающим.
— Витя, это Стас. Лариса мне сказала. Я… Мне очень жаль.
— Спасибо, — прохрипел свояк, и это «спасибо» звучало пусто, как пустая жестяная банка, в которую постучали без особого результата.
— Как мальчики?
— У соседки. Соседка забрала, пока я… Пока тут.
— Витя, ты сам как?
Кашель. Долгий, с присвистом.
— Хреново, Стас. Температура, третий день. Дышать тяжело.
— Вызывай скорую.
— Вызывал. Сказали, ждать.
— Сколько?
— Не знаю. Не сказали.
Стас закусил губу. Находка, сто двадцать километров, другой город, другая юрисдикция. Он не мог ничего сделать. Не мог приехать, не мог прислать бригаду, не мог даже связаться с местным здравотделом, потому что телефоны перегружены, линии забиты, система захлёбывается.
— Витя, слушай меня. Ляг на живот. Не на спину, на живот. Так легче дышать, лёгкие лучше вентилируются. Если есть жаропонижающее, принимай по шестьсот миллиграмм ибупрофена или пятьсот парацетамола каждые шесть часов. Пей воду, много, до двух литров в сутки. Если начнёшь синеть, губы, кончики пальцев, немедленно звони в скорую снова. Не жди.
— Ладно, — прохрипел Виктор. — Стас, Олю… Олю кремируют. Мне сказали, хоронить нельзя. Кремируют, а пепел… Не знаю, когда отдадут. Говорят, очередь. Очередь на кремацию, представляешь?
Стас представлял.
— Витя, держись. Я перезвоню завтра. Пожалуйста, звони, если станет хуже.
— Ладно.
Виктор отключился. Стас сидел в машине, и руки его лежали на руле, и пальцы не двигались, и он смотрел на подъезд пятиэтажки, на облупленную дверь, на номер квартиры, записанный в блокноте, и не мог заставить себя выйти. Секунду. Две. Три. Потом взял сумку с фонендоскопом и пульсоксиметром, открыл дверь и пошёл.
***
Домой он добрался в девять вечера. Позже обычного, потому что на одном из блокпостов сменился наряд, и новый сержант долго рассматривал пропуск, подсвечивая ультрафиолетовым фонариком, проверяя голограмму, которой на пропуске не существовало, и Стас стоял и ждал, и сержант смотрел на него через маску, и глаза у сержанта под козырьком кепки выражали не подозрение, не враждебность, а ту же самую усталость, тот же самый страх, которые Стас видел у каждого встречного.