Он придвинулся, лёг рядом, обнял. Прижался грудью к её спине, положил руку на её живот. Она накрыла его руку своей и сжала, крепко, почти больно.
Так они лежали. Не говорили. Дышали. А через какое-то время Лариса уснула. Стас почувствовал по тому, как расслабились её пальцы и дыхание стало глубже. Он осторожно высвободил руку и встал.
Кухня. Час ночи. Олейников стоял у окна, прижавшись лбом к стеклу. Само стекло холодное, апрельское, с тонкой плёнкой конденсата по краям. Его лоб, горячий от усталости и недосыпа, плавил эту плёнку, оставляя овальное пятно, которое медленно зарастало влагой, стоило лишь отодвинуться. Но он не отодвигался.
За окном лежал город. Пустой, тёмный, непохожий на себя. Фонари на набережной горели через один, половина перегорела, менять некому. Ни одного прохожего. Ни одной машины. Ни одного огонька в окнах дома напротив. Все спали или делали вид, что спят. Только далеко, у порта, мерцал одинокий прожектор, освещая кусок причальной стенки и корпус ржавого буксира, привязанного к кнехту. Прожектор покачивался на ветру, и световое пятно плыло по воде, по бетону, по ржавчине, бессмысленно и монотонно, как маятник часов, отмеряющих время, которое никому не нужно.
Стас думал об Оле. О её смехе. О том, как она приезжала на Новый год с тазиком оливье, потому что «Ларка всегда экономит на майонезе», и Лариса обижалась, но не по-настоящему, и они потом сидели на кухне, шептались и хохотали, и Стас слышал этот хохот из комнаты, и ему становилось хорошо, спокойно, правильно.
Теперь Олю кремируют. Без прощания. Без гроба. Без всего, что полагается. Тело в чёрном пластиковом мешке, номерная бирка на запястье, печь, пепел. Очередь на кремацию. Очередь. Он вспомнил, как пациентка-воспитательница плакала, и маска впитывала слёзы. Вспомнил мужчину, к которому не успела скорая. Вспомнил хирурга Бельского, крепкого мужика, бывшего военврача, который лежал в реанимации, и кровь сочилась из-под катетеров, и мониторы пищали, и потом перестали пищать.
Пятьдесят два процента. Каждый второй. Монетка подброшена, орёл или решка, жив или мёртв. И он каждый день заходит в кабинет, надевает респиратор, который может не защитить, перчатки, которые могут порваться, и принимает тридцать восемь человек, каждый из которых может нести вирус, и выдыхает вместе с ними, и стоит между ними и смертью, вооружённый фонендоскопом, пульсоксиметром и зависающим компьютером. И зарабатывает за это сорок пять тысяч рублей в месяц, потому что надбавку за работу с инфицированными наконец утвердили. Четыре тысячи сверху, и это смешно, и не смешно, и теперь уже не имеет никакого значения.
Он думал о Вите. О том, как он хрипел в трубку. О мальчиках, десять и тринадцать, которые сидят у соседки и не знают, что мать мертва, а отец, вероятно, умирает. О том, что если Витя не выживет, мальчиков определят в детский дом, потому что ближайшие родственники, Лариса, не смогут их забрать, потому что блокпосты, потому что карантин, потому что десять рабочих дней на рассмотрение заявления.
Он думал о Суходоле, который сказал «дальше будет хуже» голосом патологоанатома, ставящего окончательный диагноз. И Стас знал, что Суходол прав. Ресурсы конечны. Кислород конечен. Медикаменты конечны. Врачи конечны. Он сам конечен. Каждый вдох в респираторе, каждый осмотр пациента, каждое прикосновение к чужой коже через латекс приближает его к черте, за которой монетка подбрасывается для него.
За стеной спала Лариса, которая потеряла сестру. За другой стеной спала Инга, которая не знала, что тётя Оля не уехала далеко. Он стоял между ними и окном, между теплом и холодом, между живыми и мёртвыми, и стекло леденило лоб, и конденсат стекал по стеклу тонкими дорожками, похожими на слёзы, и прожектор в порту качался, и город молчал.
Пустая улица. Ни одного человека. Ни одного звука, кроме ветра. Город, в котором живут восемьдесят семь тысяч человек, выглядел так, словно его покинули, словно все разом ушли и не вернулись, и остались только стены, фонари, ржавый буксир и ветер, солёный, влажный, безразличный.
Глава 3
Май принёс жару. Она навалилась внезапно, без предупреждения, без тех переходных дней, когда весна ещё торгуется с летом, посылая то дождь, то солнце. Просто однажды утром Стас проснулся, и воздух в комнате стоял густой, неподвижный. Простыня под ним промокла от пота, и за окном небо сияло такой яростной, нестерпимой синевой, какая в Светломорске обычно случалась в июле, не раньше. Термометр за окном показывал двадцать девять градусов. Восемь часов утра.