Вэйлинь вернулась к рабочему столу, села на вращающийся табурет и открыла электронный журнал. Пальцы в тройных перчатках плохо слушались. Она привычно набирала текст медленно, по одной букве. «Хомяки 7 и 12, летальный исход, 36 ч пост-инокуляцию. Макроскопически, геморрагические проявления на слизистых, ушных раковинах, конечностях. Необходимо патологоанатомическое вскрытие и забор тканей для гистологии».
Она сохранила запись и потёрла переносицу через стекло шлема. Разумеется безрезультатно. Привычка, от которой не получалось избавиться.
Дверь за спиной открылась. Вэйлинь обернулась. В лабораторию вошёл Лю Хао, её аспирант, двадцатишестилетний парень с круглым лицом и сонным взглядом, который обманчиво маскировал цепкий, внимательный ум. Он помахал рукой, подошёл и подключил свой воздушный шланг к соседнему отводу.
— Два сдохли?
Голос из динамика на шлеме звучал немного роботизировано.
— Тридцать шесть часов, — ответила Вэйлинь.
— Значит, модель врёт. Она давала минимум семьдесят два.
— Модель врёт.
Лю Хао постоял, глядя на клетки. Живые хомяки жались в дальний угол. Некоторые тяжело дышали, и их бока ходили часто.
— Я думаю, ещё четверо к утру, — проговорил он.
Вэйлинь не стала спорить.
Они работали вместе около двух часов. Вэйлинь проводила вскрытие погибших животных в ламинарном боксу, извлекала образцы тканей, фиксировала в формалине. Лю Хао готовил серию для ПЦР, выделяя вирусную РНК из мазков. Работа шла привычно, движения отточены сотнями повторений. Шланги тянулись за ними, как пуповины, поддерживая давление, поддерживая жизнь.
В 21:47 по пекинскому времени случилось то, что потом, в бесконечных расследованиях и отчётах, назовут «инцидентом уровня четыре».
Лю Хао перенёс штатив с пробирками от центрифуги к ламинарному боксу. Штатив содержал восемь пробирок с супернатантом клеточной культуры, инфицированной Архонтом. Концентрация вирусных частиц в каждой пробирке составляла порядка десяти в восьмой степени копий на миллилитр. Он поставил штатив на край рабочей поверхности, а сам потянулся к дозатору, стоявшему на верхней полке.
Шланг зацепился за ножку стола. Лю Хао дёрнулся, потерял равновесие и инстинктивно выбросил руку, чтобы опереться. Ладонь попала точно в штатив. Пробирки полетели. Пять из восьми упали на пол. Три разбились.
Жидкость, содержащая десятки миллиардов вирусных частиц, растеклась по кафелю тонкой, почти невидимой лужицей.
Лю Хао замер. Вэйлинь замерла. Несколько секунд они смотрели на пол, и единственным звуком оставалось шипение подающегося воздуха.
— Не двигайся, — произнесла Вэйлинь.
Она медленно подошла к аварийному шкафу, достала контейнер с гранулированным дезинфектантом на основе перуксусной кислоты и начала засыпать лужу. Гранулы зашипели, вступая в реакцию. Кислый, едкий запах, который она не могла почувствовать через фильтры скафандра, но который, как ей казалось, всё равно проникал внутрь, ирреальный и фантомный, рождённый чистым страхом.
— Проверь целостность, — приказала она Лю Хао.
Он начал осматривать свой скафандр. Руки, ноги, торс, швы. Вэйлинь наблюдала, одновременно контролируя собственное снаряжение. Давление внутри её скафандра оставалось стабильным. Индикатор на запястье показывал норму.
Лю Хао проверял молнию на груди, и его пальцы замедлились. Остановились. Он поднял левую руку и повернул запястье так, чтобы Вэйлинь видела.
Царапина. Длинная, сантиметров пять, проходящая по внешнему шву левой перчатки. Не порез, не дыра. Царапина, оставленная, вероятно, краем разбитой пробирки, когда он упал. Внешний слой перчатки оказался повреждён. Второй слой, насколько можно было разглядеть, сохранял целостность. Но это тонкий нитрил, и проверить его герметичность визуально, в полевых условиях, без стенд-теста, невозможно, что и стало ошибкой. Микроповреждение.