Он сел на кровати. Лариса спала рядом, отбросив одеяло, в одной майке, и тёмные круги пота проступили на ткани подмышками. Инга в соседней комнате тоже спала. Тишина.
Стас прошёл на кухню. Открыл кран. Вода пошла тонкой, вялой струйкой, прерывистой, с воздушными пробками. Давление в системе падало третий день. Водоканал работал в аварийном режиме, так как половина персонала не вышла на смены. Кто заболел, кто умер, кто просто перестал приходить, потому что некому платить зарплату и незачем.
Он набрал стакан, выпил. Вода тёплая, с привкусом ржавчины. Посмотрел в окно. Улица Морская. Пятиэтажки по обе стороны, тополя, скамейки. Фонарь у подъезда не горел третьи сутки. Электричество отключалось всё чаще. Сначала на час, потом на три, потом на полдня. Позавчера свет пропал в семь вечера и вернулся только к рассвету. Холодильник оттаял, и часть продуктов пришлось выбросить.
На тротуаре, метрах в тридцати от подъезда, лежал человек. Стас смотрел на него сквозь стекло и не двигался. Человек лежал на боку, подтянув колени к груди, как эмбрион. Одежда тёмная. Не разглядеть подробностей с третьего этажа. Рядом валялся пакет, из которого высыпались какие-то консервные банки и рулон туалетной бумаги. Человек не шевелился.
Стас знал, что нужно спуститься, проверить. Он врач. Но он также знал, что если спустится, то обнаружит то, что обнаруживал уже четырежды за последнюю неделю. Тело, мёртвое, с запёкшейся кровью в уголках рта и на подбородке, с остекленевшими глазами, в которых отражается только небо. И он ничего не сможет сделать, потому что скорая не приезжает. Скорая перестала приезжать девять дней назад. Обе машины стояли в гараже при ЦРБ. Одна с разбитым лобовым стеклом, другая просто стояла, потому что фельдшер Коновалов умер, а фельдшер Дьяченко исчезла. Вроде уехала из города, по слухам, в сторону Находки, к родственникам.
Стас отвернулся от окна.
Он больше не ходил в поликлинику. Последний раз переступил порог кабинета номер восемь шесть дней назад. В тот день на приём записались четыре человека. Четыре. Не тридцать восемь, не двадцать четыре. Четыре. И пришли только двое.
Не потому, что люди вылечились. Не потому, что эпидемия отступила. А потому что некому стало приходить.
Второй участок, шесть тысяч прикреплённых, превратился в кладбище. Не в метафорическое. Стас не знал точных цифр, электронная система перестала обновляться, серверы в областном центре то работали, то нет, но по его собственным, ручным подсчётам, по звонкам, которые он делал и на которые ему отвечали, и по звонкам, на которые перестали отвечать, он оценивал потери в сорок-пятьдесят процентов. Каждый второй. Та самая монетка.
Нина Васильевна Кравцова, семьдесят один год, гипертония, диабет, тетрадка с давлением аккуратным почерком. Умерла двенадцатого мая. Стас узнал от соседки, которая позвонила и спросила, куда сообщить. Он не знал куда.
Суходол. Павел Игнатьевич Суходол, заведующий, пятьдесят восемь лет, седые усы, тяжёлые мешки под глазами. Умер девятого мая. На День Победы. Стас узнал от Веры, которая позвонила ночью, и голос у неё звучал так, словно его пропустили через наждачную бумагу.
— Павел Игнатьич, — произнесла она. — Всё.
Стас помолчал. Потом спросил:
— Ты как?
— Живая. Пока живая. Стас, я больше не приду. Не могу. Не физически. Просто не могу.
— Я понимаю.
И он понимал. Вера, последняя из его коллег, ещё державшаяся на ногах, тоже сдалась. Не вирусу. Тому, что хуже вируса, тому, у чего нет латинского названия и кода по МКБ, но что убивает так же надёжно. Осознание полной, абсолютной бессмысленности.
Они лечили. Они принимали. Они выписывали назначения, которые невозможно выполнить, потому что аптеки закрылись. Они направляли в стационар, которого больше не существовало. ЦРБ стояла с распахнутыми дверями, и внутри лежали тела на каталках, в коридорах, на полу, и запах, густой, сладковатый, тошнотворный, разносился по улице на сотню метров, и жители соседних домов старались не открывать окна.
Смысл. Его не осталось. Стас перестал ходить на работу не потому, что испугался. Он перестал, потому что работы не осталось. Медицина, как система, перестала функционировать. Невозможно оказывать помощь, когда нет медикаментов, нет кислорода, нет электричества, нет коллег, нет стационаров, нет скорой, нет лаборатории, нет ничего. Он мог прийти в кабинет, сесть за стол с мёртвым монитором, надеть респиратор и ждать пациентов, которые не придут. И это уже не медицина, а ритуал, пустая оболочка, жест без содержания.