Он сделал другое. Он остался дома. С Ларисой. С Ингой. Потому что если он ничего не может дать городу, он может дать им себя. Своё присутствие, своё тепло, свои руки. Хотя бы это.
***
Телевизор работал урывками, когда включали электричество. Стас ловил эти самые обрывки, помехи, полосы, потом вдруг кадр, резкий, чужой, как осколок разбитого зеркала.
Москва. Столица горела. Не целиком, фрагментами, но столбы дыма поднимались над Южным Бутовом, над Капотней, над Люблином. Камера дрожала. Снимавший держал телефон, и в кадре мелькали перевёрнутые машины, разбитые витрины, фигуры людей, бегущих по проспекту. Стрельба. Не автоматная, одиночные хлопки, пистолетные, но от этого не менее страшные. Голос за кадром, срывающийся: «Это Каширское шоссе, полиции нет, вообще нет, они ушли…»
Кадр оборвался. Помехи. Потом другой канал, другой город. Санкт-Петербург. Невский проспект, пустой, залитый солнцем. Камера статичная, уличная, установленная на фасаде Дома книги. По проспекту шёл человек. Один. Больше никого. Он шёл посередине проезжей части, покачиваясь, и его тень тянулась по асфальту длинной чёрной полосой, и он выглядел как последний человек на Земле, и, возможно, на Невском проспекте он таковым и являлся.
Лондон. Биг-Бен стоял молча. Стрелки застыли на без четверти три. Трафальгарская площадь, заваленная мусором. Пластиковые пакеты, картонные коробки, одежда, обувь. У подножия колонны Нельсона лежали тела. Камера не приближалась, но по неподвижности, по позам, по тому, как ветер трепал ткань одежды, не вызывая ответного движения, понятно. Мёртвые.
Нью-Йорк. Таймс-сквер, экраны которого светились всегда, в любой кризис, в любую войну, в любую эпидемию, погасли. Тёмные прямоугольники, слепые глаза города, который перестал видеть. На тротуаре, у входа в метро, стоял жёлтый такси с открытой дверцей. Внутри кто-то сидел. Или лежал.
Индия перестала передавать. Последний репортаж из Дели, который Стас видел четыре дня назад, показывал улицу, запруженную телами. Не десятки. Сотни. Они лежали на проезжей части, на тротуарах, на ступенях магазинов, и между ними бродили собаки, и ни один живой человек не появился в кадре за те три минуты, что длился репортаж. Закадровый голос, монотонный, опустошённый, перечислял цифры: четыреста миллионов заражённых, сто семьдесят миллионов погибших. Стас не знал, достоверны ли эти цифры. Достоверность перестала иметь значение. Любая цифра, даже преуменьшенная вдвое, означала конец.
Европа полыхала. Не только вирусом. Пожары в пригородах Парижа, Марселя, Барселоны. Там, где люди оказались заперты без еды, без воды, без электричества, без надежды, включался другой механизм, древний, довирусный, выживание. Магазины громили. Склады вскрывали. Те, у кого имелось оружие, охраняли свои запасы. Те, у кого не имелось, отбирали у тех, кто слабее. Полиция рассыпалась, как конструкция, из которой вынули ключевые элементы. Полицейские болели, умирали, уходили к семьям. Армию вводили в города, но армия тоже состояла из людей, и люди тоже болели, и танк на перекрёстке с мёртвым экипажем внутри стоял как памятник бессилию.
Президент России эвакуировался. Куда именно, не сообщали. Пресс-секретарь произнёс в последнем вышедшем в эфир обращении: «Глава государства продолжает руководить страной из защищённого командного пункта». Больше обращений не поступало. Правительство не заседало. Государственная Дума не собиралась. Сайт Кремля не обновлялся одиннадцать дней. Россия, как государственный механизм, прекратила функционировать. Осталась территория. Осталось население, стремительно убывающее. Остались отдельные очаги порядка, изолированные друг от друга, как островки суши в поднимающейся воде.
Стас выключил телевизор, когда экран снова ушёл в помехи. Электричество пропало через минуту. Квартира погрузилась в тишину, нарушаемую только капаньем из крана, отдалённым лаем собаки и тонким, едва слышным гудением в ушах, порождённым не звуком, а его отсутствием.
***
Блокпосты исчезли. Стас заметил это три дня назад, когда выходил за водой. На перекрёстке у рынка, где стояли «Тигры» и полосатые барьеры, осталась только пустая будка из профлиста и мятая лента ограждения, волочившаяся по асфальту. Ни машин, ни полицейских. Барьеры сдвинуты, кое-где опрокинуты. На бетонном блоке кто-то написал белой краской: «УШЛИ».
Впрочем, в блокпостах больше не осталось смысла. Карантин предполагает разделение, здоровых от больных, чистых территорий от заражённых. Разделять стало нечего. По самым грубым прикидкам Стаса, семьдесят процентов оставшегося населения Светломорска несли вирус. Оставшегося, потому что часть уехала ещё до блокады, часть ушла пешком через сопки, когда блокада ослабла, а часть перестала быть населением, перейдя в другую категорию, ту, которую Суходол когда-то называл «летальный исход».