Город жил, но жизнь эта напоминала движение тела по инерции, когда двигатель уже заглох. Магазины закрылись. «Пятёрочка» на углу стояла с выбитой дверью, полки пусты, на полу битое стекло и раздавленные упаковки. Кто-то выгреб всё. Другие магазины разделили ту же участь. «Магнит» на Советской сгорел. Чёрные потёки копоти тянулись по фасаду, как следы гигантских пальцев. Рынок, запертый два месяца, взломали, но внутри нечего брать. Скоропортящееся сгнило, остальное растащили.
Люди добывали еду как могли. Стас видел мужчину, несущего мешок с картошкой. На окраине. Видел женщину, копающую что-то на газоне у школы. Видел подростков, лет пятнадцати-шестнадцати, вскрывающих гараж на Портовой. Не прятались, не торопились. Зачем прятаться, если некому ловить.
Беспорядки случались ежедневно, но слово «беспорядки» предполагало порядок, от которого отклонились, а порядка не существовало. Происходило другое. Люди делали то, что делали, без оглядки, без правил, без последствий. Кто-то забирал еду. Кто-то забирал вещи. Кто-то забирал жизни. Стас слышал крики дважды за последнюю неделю, из соседнего двора, женский визг, потом тишина. Он не вышел. Потому что если он выйдет и его убьют, Лариса и Инга останутся одни.
По ночам стреляли. Первый раз он услышал стрельбу пять дней назад. Сухие, щёлкающие звуки, как будто кто-то ломает ветки, но ритмично, по три-четыре хлопка подряд. Далеко, в стороне порта. Лариса проснулась, схватила его за руку.
— Что это?
— Далеко, — успокоил он.
Он не добавил очевидного. Она и сама знала.
Наутро, выйдя за водой к колонке, которую кто-то организовал во дворе дома напротив, подключив шланг к пожарному гидранту, Стас увидел на тротуаре гильзы. Пять штук, латунных, девятимиллиметровых, разбросанных в радиусе метра. И кровь. Бурая лужица, уже подсохшая, впитавшаяся в трещины асфальта. Тел не оказалось. Кто-то убрал, или кто-то уполз, или кто-то утащил. Он не стал выяснять.
Вторую ночь стреляли ближе. За два квартала, по звуку. Автоматная очередь, длинная, и после неё тишина, вязкая, как мёд. Потом ещё одна, короткая. И снова тишина.
Инга проснулась. Прибежала к ним, забралась между Стасом и Ларисой, вжалась горячим тельцем, и Стас обнял её, и прижал, и шептал что-то, сам не помня что, бессмысленные успокаивающие слова, которые не значили ничего, но значили всё для дочки.
***
Тела. Он научился не смотреть, но невозможно не смотреть, когда выходишь из подъезда.
На лавке у третьего подъезда сидел мужчина. Голова откинута назад, рот открыт. Мухи. Стас узнал его. Фёдор Михайлович, сосед из тридцать шестой, пенсионер, бывший штурман рыболовного траулера. Они здоровались каждое утро. Фёдор Михайлович кормил голубей, обзывая их «бестолочами» и «дармоедами», но каждый день выходил с горстью пшена. Теперь он сидел на лавке, мёртвый, и голуби ходили у его ног, и пшена не было.
Стас прошёл мимо. Не потому что безразличен. Потому что сделать ничего невозможно. Морг не работает. Ритуальные службы не работают. Кладбище, маленькое, на сопке за городом, переполнено. Кремация… он не знал, работает ли крематорий в областном центре. Скорее всего нет. Тела оставались там, где заставала смерть. На улицах, в подъездах, в квартирах.
Квартиры. Стас старался не думать о квартирах. О закрытых дверях, за которыми никто не отвечал. О запахе, который к середине мая, к жаре, начал просачиваться сквозь щели, сквозь вентиляцию, сквозь стены. Тяжёлый, приторный, ни на что не похожий запах, от которого сводило желудок и слезились глаза. Запах, который он, как медик, знал и мог идентифицировать. Гниение. Белковый распад. Трупные амины, кадаверин и путресцин, вырабатываемые бактериями, разлагающими мёртвую ткань.
В доме напротив, на четвёртом этаже, окно стояло распахнутым уже неделю. Занавеска, белая, с рисунком ромашек, колыхалась на ветру.
***
Лариса заболела четырнадцатого мая.
Утром она встала, и Стас увидел, как она качнулась, схватилась за дверной косяк. Лицо бледное, с серым оттенком, влажное от пота, хотя в квартире было не так жарко, всего двадцать три. Ночью подул ветер с моря.