— Голова кружится, — пожаловалась она.
Стас подошёл. Положил ладонь на её лоб. Горячий. Очень горячий.
Он достал термометр. Тридцать восемь и семь. Пульсоксиметр, тот самый, купленный за свои деньги, вечность назад, в другой жизни, когда пульсоксиметр можно заказать на маркетплейсе и он приедет через два дня. Девяносто пять процентов. Пока нормально. Пока.
— Ложись, — произнёс он.
— Стас…
— Ложись.
Она послушалась. Легла. Он укрыл её, принёс воду. Парацетамол, последняя упаковка. Он берёг, экономил, выдавал по таблетке, как драгоценность.
Инга заболела на следующий день. Стас проснулся от её плача, тихого, жалобного, такого, каким она плакала, когда у неё резались зубы, давным-давно, в другой жизни. Он подошёл, взял на руки. Горячая. Маленькое тело пылало, как грелка. Лоб мокрый, волосы прилипли к вискам.
Тридцать девять и один. Он стоял посреди детской, прижимая к груди больную дочь, и чувствовал, как внутри него что-то сдвигается, какой-то механизм, удерживавший всё на месте, протоколы, расчёты, план действий, алгоритм, и механизм этот не ломался, а просто переставал иметь значение, потому что алгоритм предполагает ресурсы, а ресурсов не осталось. Парацетамол. Вода. Руки. Больше ничего.
Он уложил Ингу рядом с Ларисой, на их кровать, и обе лежали, и он сидел рядом, на полу, привалившись спиной к стене, и слушал их дыхание.
Кашель начался у Ларисы к вечеру. Сухой, глубокий, сотрясающий всё тело. Она кашляла, зажимая рот ладонью, и между приступами смотрела на Стаса, и в глазах её читалось то, что он видел у сотен пациентов, но никогда у жены. Знание. Она знала, что с ней. Она жила с врачом десять лет. Она слышала его рассказы каждый вечер. Она знала симптомы, знала прогнозы, знала цифры. Пятьдесят два процента. Каждый второй.
— Стас, — прошептала она между приступами. — Инга…
— Я здесь. Я рядом.
— Если я…
— Нет.
— Стас.
— Нет.
Он сказал «нет» голосом, которым говорил пациентам «вы поправитесь», зная, что, возможно, они не поправятся. Профессиональная ложь, гуманная и беспощадная одновременно. Но Лариса знала эту ложь, потому что жила с ним десять лет, и её глаза сказали ему: я слышу тебя, и я слышу правду за твоими словами, и я тебя не виню.
Инга кашляла меньше, но температура держалась. Тридцать девять, тридцать девять и два, тридцать девять и пять. Парацетамол сбивал на полградуса, на час, потом температура ползла обратно. Стас обтирал её влажным полотенцем, и Инга морщилась и шептала «холодно, папа», и он убирал полотенце, а потом температура снова лезла вверх.
Он спал по два часа в сутки. Урывками, сидя у кровати, и просыпался от малейшего изменения ритма их дыхания, от паузы, от хрипа, от стона. Профессиональный слух, отточенный тысячами ночных дежурств, теперь работал не на чужих, а на своих, и от этого каждый звук резал острее скальпеля.
Пульсоксиметр. Лариса: девяносто один. Падает. Инга: девяносто три. Держится. Пока держится. Кислорода нет. Концентратора нет. Стационара нет. Скорой нет. Лекарств, кроме горстки парацетамола, нет. Он врач, и у него нет ничего, кроме рук и знания, и знание в данном случае хуже незнания, потому что он точно понимает, что происходит в их лёгких, в их сосудах, в их крови, и не может ничего изменить.
***
Утро восемнадцатого мая. Шестой день болезни Ларисы, пятый Инги. Супруга не вставала уже двое суток. Кашель стал влажным, с мокротой, в которой мелькали розоватые прожилки. Стас слушал её лёгкие ухом, приложив к спине, потому что фонендоскоп остался в поликлинике. Он слышал хрипы, двусторонние, крупнопузырчатые, и крепитацию, и ослабленное дыхание в нижних долях. Классическая картина, которую он описывал в картах сотни раз. Только это не карта. Это его жена.
Инга полегче. Температура опустилась до тридцати восьми, кашель стал реже. Дети переносили Архонт легче, он знал это по статистике, но статистика оперирует большими числами, а у него одна дочь, и она единственная, и к чёрту статистику.
Лариса лежала, повернув голову к окну. Солнечный свет заливал комнату, яркий, золотой, какой-то неприлично праздничный для того, что происходило внутри этих стен. Пылинки плавали в луче, медленно вращаясь.
— Стас, — позвала она, и голос её стал тонким, непривычным.
Голос маленькой девочки, а не тридцатипятилетней женщины.