— Да?
Он сел рядом, взял её руку. Пальцы горячие, сухие, невесомые.
— Выведи меня на улицу.
— Лар, тебе нельзя…
— Можно.
Она повернула голову и посмотрела на него, и в её взгляде не осталось ни страха, ни злости, ни даже той тоски, которая жила в нём последние дни. Только ясность, прозрачная и твёрдая, как стекло.
— Я хочу увидеть море. Пожалуйста.
Он молчал. Медицинская часть его мозга перечисляла противопоказания: нагрузка, снижение сатурации, ортостатический коллапс, риск, риск, риск. Другая часть, та, что не принадлежала врачу, а принадлежала мужчине, мужу, человеку, смотрела в её глаза и понимала, что это не каприз. Что она просит о чём-то большем, чем прогулка.
— Хорошо, — кивнул он.
Инга услышала и приподнялась на подушке.
— Я тоже. Папа, я тоже хочу.
Он одел их обеих. Медленно, осторожно, как одевал когда-то Ингу в младенчестве, поддерживая голову, придерживая руки. Ларисе натянул спортивные штаны, футболку, кроссовки. Руки его дрожали, когда он завязывал шнурки, и он думал, что это от усталости, от недосыпа, но знал, что не только от этого.
Кашель. Он кашлянул, один раз, сухо, коротко. Отвернулся от них, прикрыл рот ладонью. Кашлянул ещё. Откашлялся. Проглотил. Повернулся обратно.
Лариса смотрела на него. Её глаза, ясные, прозрачные, чуть расширились.
— Стас…
— Пойдём, — произнёс он, улыбнувшись. — Море ждёт.
***
Они вышли из подъезда в одиннадцать утра. Солнце стояло высоко, и жара наваливалась сразу, плотная, осязаемая, пропитанная запахом горячего асфальта, цветущей акации и чего-то ещё, того, о чём Стас старался не думать.
Лариса повисла на его левой руке. Шла мелкими шагами, как старуха, хотя ей тридцать пять, и месяц назад она бегала по утрам вдоль набережной, и её тело, гибкое, сильное, несло её легко, а теперь каждый шаг давался усилием, и дыхание частило, и он чувствовал через ткань её футболки, как рёбра ходят под кожей, и сама кожа горячая.
Ингу он нёс на правой руке. Она обхватила его за шею, прижалась щекой к плечу. Лёгкая. Шесть лет, двадцать килограмм. Нести нетрудно.
До набережной три квартала по Морской, потом поворот направо, и ступеньки вниз, к бетонному парапету, к скамейкам, к морю. Триста метров. Десять минут. Может, пятнадцать. Они дойдут.
Морская улица лежала перед ними, пустая, просторная, залитая белым светом. Тополя выбросили листву, свежую, ярко-зелёную, почти неоновую на фоне бежевых стен, и тополиный пух летел по воздуху, лёгкий, невесомый, похожий на снег наоборот, тёплый снег, падающий вверх.
Тела. Стас видел их, но старался вести Ларису и Ингу так, чтобы они не смотрели. Двое у подъезда дома номер двенадцать, мужчина и женщина, лежавшие рядом, почти обнявшись, словно прилегли отдохнуть. Ещё один, у мусорного контейнера, ничком. Рука вытянута вперёд. И ещё. За перевёрнутой скамейкой, на газоне, в траве, которая поднялась высоко, некому стричь, и трава скрывала тело почти целиком, и только ботинок торчал, стоптанный, чёрный.
Инга смотрела по сторонам, но молча. Дети чувствуют, когда нельзя спрашивать. Она прижималась крепче и молчала.
Лариса дышала тяжело. Остановились. Стас посадил Ингу на парапет, и Лариса привалилась к нему, и он придерживал обеих. Они стояли так минуту, две, пока дыхание жены не выровнялось. Насколько могло выровняться с лёгкими, залитыми воспалительным экссудатом.
— Дойдёшь? — спросил он.
— Дойду.
Они пошли дальше. Мимо закрытой аптеки с разбитой витриной. Мимо «Магнита» с обгоревшим фасадом. Мимо парикмахерской «Стиль», на двери которой висело объявление, выцветшее на солнце, и буквы расплылись, но Стас знал, что там написано, он видел это объявление тысячу раз: «Закрыто до особого распоряжения». Особого распоряжения больше не будет.
Поворот. Ступеньки. Стас спустился первым, поставил Ингу, потом помог Ларисе. Она спускалась по одной ступеньке, цепляясь за перила, и перила нагрелись на солнце. Жена отдёрнула руку, и Стас перехватил, удержал.
Набережная. Бетонный парапет, облупленный, с ржавыми пятнами от арматуры. Скамейки деревянные, рассохшиеся. Половина с отломанными планками. Фонари без плафонов. А дальше, за парапетом, за каменными ступенями, спускающимися к воде, море.
Тихое. Гладкое. Синее до черноты на горизонте, бирюзовое у берега, с белыми прожилками пены, набегающей на камни. Залив раскинулся полукругом, обрамлённый сопками, покрытыми лесом, тёмно-зелёным, густым. Вдали, правее, просматривался мыс с маяком, и маяк стоял, белый, тонкий, как свеча на торте, и не светил, потому что светить некому и незачем.