Они сели на скамейку. Стас посередине, Лариса слева, привалившись к его плечу, Инга справа, забравшись с ногами и обхватив его руку обеими ладошками. Солнце грело. Ветер с моря, слабый, нёс запах соли и йода, и этот запах перекрывал всё остальное, все запахи города, все запахи смерти, и на несколько секунд Стас закрыл глаза и вдохнул, и показалось, что ничего не произошло. Обычный воскресный день, обычная прогулка на набережную. Сейчас Инга попросит мороженое, а Лариса скажет «после обеда», и они поспорят, и купят, и будут сидеть, облизывая пальцы.
Он открыл глаза. Мороженого не будет.
Лариса смотрела на воду. Её лицо, осунувшееся, бледное, с тёмными кругами и воспалённой красной полосой на скулах, чуть разгладилось. Губы, потрескавшиеся, сухие, чуть разомкнулись. Она дышала ртом, но тихо, и хрипы, которые Стас научился слышать на расстоянии, на мгновение стихли.
— Красиво, — прошептала она.
— Да.
— Знаешь, что я всегда думала, когда смотрела на море?
Он повернулся к ней. Она не отрывала взгляда от воды.
— Что оно бесконечное, — произнесла она. — Сидишь тут, на этом берегу, и смотришь. И оно уходит к горизонту, и за горизонтом тоже оно, и дальше, и дальше. И нет ему ни стен, ни потолка. Ни карантинов. Ни пропусков. Просто вода, и вода, и вода, до самого конца.
Супруга помолчала.
— Мне от этого всегда становилось спокойнее. Что есть что-то, что невозможно запереть. Что-то, что больше нас. Больше всего этого. Оно было до нас, и останется после нас.
Инга пошевелилась, устраиваясь удобнее.
— Мама, а рыбки в море болеют?
Лариса улыбнулась. Слабо, одними губами, но улыбнулась.
— Нет, солнышко. Рыбки не болеют.
— Тогда я хочу быть рыбкой.
Лариса закрыла глаза и прижалась к Стасу, и он почувствовал, как её плечи вздрогнули, один раз, беззвучно, и стихли.
Мужчина сидел. Солнце грело лицо. Ветер трогал волосы. Море шуршало о камни, ритмично, ровно, как дыхание спящего мира.
Он думал. Думал о том, что человечество переживало многое. Чуму, унёсшую треть Европы в четырнадцатом веке. Испанку, убившую пятьдесят миллионов в восемнадцатом году двадцатого. Оспу, веками косившую народы. Каждый раз казалось, что это конец. Каждый раз находился выход, вакцина, лекарство, коллективный иммунитет, оплаченный миллионами жизней. Каждый раз человечество поднималось, хоронило мёртвых и шло дальше.
Но каждый раз у человечества оставалось время. Время найти вакцину. Время адаптироваться. Время, чтобы врачи, учёные, системы здравоохранения, государства могли работать. Архонт не дал времени. Он убивал слишком быстро, слишком многих, и убивал в первую очередь тех, кто мог бы бороться. Врачей, медсестёр, лаборантов, эпидемиологов. Он обезглавливал систему, а обезглавленная система не способна думать. И вакцина, которую обещали через четыре-шесть месяцев, так и не появилась, потому что лаборатории остались без персонала, а заводы остались без электричества, а логистика осталась без водителей, а водители лежали в квартирах, или на улицах, или в рефрижераторах, или в ямах, выкопанных экскаваторами.
Были вирусы, убивавшие больше. Бешенство, стопроцентная летальность без лечения. Были вирусы, распространявшиеся быстрее. Корь, заразнее Архонта в разы. Но никогда прежде не появлялся патоген, совместивший в себе высокую летальность с высокой трансмиссивностью и коротким инкубационным периодом. Природа не создаёт таких вирусов, потому что эволюция балансирует, и то, что убивает слишком быстро, не успевает распространиться. Но Архонт не появился из природы. Его создали в лаборатории. Пассаж за пассажем, поколение за поколением, заботливо отбирая самые агрессивные варианты, и выпустили в мир, случайно, нелепо, через царапину на перчатке, через кошачью ссадину на руке аспиранта, через халатность охраны, через кнопку кофейного автомата.
Стас закашлялся. Он отвернулся от Ларисы и Инги, резко, всем корпусом, прижал ладонь к лицу. Кашель вырвался из груди, сухой, горячий, царапающий стенки бронхов, как наждак. Он кашлял, и мир дрожал перед глазами, и море расплывалось в синее пятно, и он чувствовал, как в глубине лёгких, там, где альвеолы обменивают кислород на углекислый газ, что-то сдвинулось, закупорилось, стало чуть теснее.