В бывшей аптеке на углу Советской и Портовой витрина была разбита. Внутри аптеки царил хаос. Полки пусты, всё, что можно было забрать, забрали ещё в первые дни. Уцелели только пустые блистеры от лекарств, рассыпанные по полу, и пара раздавленных упаковок бинтов.
На четвёртом этаже дома напротив белая занавеска с ромашками колыхалась в распахнутом окне. Из окна тянуло сладковатым, тяжёлым душком. Ветер уносил его в сторону моря, разбавляя солёным воздухом. В комнате, на диване, лежала женщина. Она умерла почти неделю назад. Правая рука свешивалась с дивана, касаясь пальцами пола. Рядом валялся пульсоксиметр с разбитым экраном. Последние цифры, которые он показал, были восемьдесят два. Телефон лежал поблизости, разряженный, с погасшим экраном. Женщина нажимала кнопку вызова скорой много раз, пока пальцы не перестали слушаться. Скорая не приехала. Занавеска колыхалась, и ветер играл с тканью, закручивая ромашки в спирали.
Во дворе школы номер три на газоне у баскетбольной площадке лежали двое подростков, парень и девушка. Они лежали лицом вверх на резиновом покрытии, держась за руки. Их пальцы переплелись. Джинсы, футболки с логотипами музыкальных групп, кроссовки. Рядом валялись пустые упаковки от таблеток, несколько блистеров, смятых в комок. Они приняли всё, что нашли, когда поняли, что помощи ждать неоткуда. Парацетамол, ибупрофен, просроченные антибиотики, какие-то бабушкины сердечные капли. Они легли на газон, где когда-то сидели после уроков, и взялись за руки. Он сжал её пальцы. Она ответила тем же.
На парковке перед бывшей «Пятёрочкой» стояли машины, семь или восемь, некоторые с открытыми дверцами. В серебристом «Хёндае» на заднем сиденье лежала женщина, завёрнутая в клетчатый плед. Под головой у неё был рюкзак вместо подушки. На переднем пассажирском сиденье, укрытый курткой, лежал мальчик лет восьми. Мать везла его к врачу из соседнего посёлка, но не успела. Когда они добрались до Светломорска, мальчик уже не дышал. Женщина перебралась на заднее сиденье, свернулась калачиком и умерла через несколько часов. Открытая дверца машины поскрипывала на ветру, и этот скрип был единственным звуком на всей парковке.
В переулке Абрикосовом, у супермаркета с разбитыми стёклами, привязанная к трубе, лежала рыжая лохматая собачёнка. Она уже не лаяла и даже не скулила, а просто смотрела туда, куда двое суток назад ушёл её хозяин и не вернулся. Она не могла знать, что мужчина, войдя в разбитый супермаркет, почувствовал себя плохо и упал, держась за сердце. Некому было ему помочь. Да и не смогли бы. Поэтому собачёнка просто лежала и ждала. Ждала и сама не знала чего.
И над всем этим, над пустыми улицами и мёртвыми домами, над заросшими газонами и безмолвными дворами, над тёмными окнами и закрытыми дверями, стояла тишина, глухая, плотная, тишина, какой не бывает в городах, потому что города не молчат. Города дышат, гудят, шумят, спорят, смеются, плачут, любят, а этот город затих.
На скамейке у моря по-прежнему сидели трое. Мужчина, женщина, ребёнок. Мужчина обнимал обеих. Женщина положила голову ему на плечо. Девочка прижималась к его боку и следила за чайкой, которая кружила над водой, снижалась, касалась волны кончиком крыла и снова поднималась, не обращая внимание на то, что происходило внизу. Люди уйдут, а она останется. И рыба тоже останется. И это главное.