— Принимаю, как вы сказали, утром.
— Амлодипин?
— Амлодипин в аптеке кончился. Третий день не пью.
Олейников поднял глаза.
— В какой аптеке?
— В нашей, на Советской. Сказали, поставки задерживаются.
Это происходило всё чаще. Логистические цепочки, и без того хрупкие в маленьком приморском городе, начали рваться на фоне карантинных ограничений. Амлодипин, копеечный дженерик, который полстраны принимает от давления, просто исчез с полок.
— Я вам выпишу рецепт, попробуйте в аптеке на Морской, или закажите через интернет-аптеку. Доставка работает.
— Через интернет? — посмотрела на него поверх очков Нина Васильевна, и в этом взгляде сконцентрировалось всё, что можно сказать о цифровизации здравоохранения в городе, где средний возраст пользователя поликлиники составлял шестьдесят три года.
— Давайте я попрошу в регистратуре, чтобы вам помогли оформить заказ, — предложил Стас, зная, что в регистратуре сидят две женщины на четыре окна и им не до интернет-аптек.
— Ладно, сынок, разберусь, — произнесла старушка, и это «сынок» царапнуло что-то внутри, потому что он слышал его от неё каждый раз, и каждый раз оно звучало не фамильярно, а как-то безнадёжно, словно она просила не врача, а кого-то родного, кто не сможет отказать.
Он измерил давление. Сто шестьдесят два на девяносто семь. Послушал тоны сердца. Приглушены, аритмичны. Проверил стопы, нет ли отёков. Отёки есть, голени тестообразные, ямки при надавливании остаются.
— Фуросемид принимаете?
— Через день, как вы сказали.
— Давайте пока каждый день, по сорок миллиграмм утром. И обязательно верните амлодипин. Без него мы давление не удержим.
Он стучал по клавишам, заполняя электронную карту. Программа подвисала на каждом втором действии. Принтер жевал бумагу. Стас вытащил мятый лист, заправил заново, распечатал рецепт.
— Нина Васильевна, и ещё. Маску, пожалуйста, носите. Не опускайте на подбородок.
Она кивнула, поправив маску, которая сидела на подбородке.
— Душно в ней, — пожаловалась она.
— Я знаю. Но вы в группе риска.
— Я всю жизнь в группе риска, сынок.
Она ушла. Вошёл следующий.
Это был мужчина лет сорока пяти, плотный, краснолицый, в камуфляжной куртке. Рыбак или грузчик, по рукам видно, рабочие ладони, ногти обломаны, кожа шершавая, в мелких порезах.
— Станислав Андреич, мне больничный нужен. Кашляю вторую неделю, начальство говорит, без справки на работу не выходить.
— Садитесь. Кашель какой, сухой или с мокротой?
— Мокрый. Хриплю. Но температуры нет, я мерил.
Олейников надел перчатки, достал одноразовый шпатель, посмотрел горло. Миндалины увеличены, задняя стенка зернистая.
— Курите?
— Двадцать лет.
— Сколько в день?
— Пачку.
Стас послушал лёгкие. Жёсткое дыхание, сухие хрипы в нижних отделах.
— Кровь в мокроте замечали?
— Нет.
— Снимок лёгких давно делали?
— Не помню. Года три назад, может.
— Направлю на флюорографию. И общий анализ крови сдайте, и мазок из зева. Сейчас с мазком обязательно, понимаете.
Мужчина поморщился.
— Это из-за этого, из-за архонта? У меня обычная простуда.
— Возможно. Но мы обязаны исключить. Протокол.
— Протокол, — повторил мужчина с интонацией, вмещавшей отношение к протоколам, к врачам, к правительству и ко всему вообще.
Стас выписал направления. Мужчина взял бумажки и вышел, не попрощавшись.
Дальше пошло конвейером. Бабушка с болями в суставах, которую нужно направить к ревматологу, но ревматолога в Светломорске нет и никогда не предвиделось, ближайший в областном центре, четыре часа на автобусе, и бабушка не поедет, и оба это понимали. Молодая женщина с паническими атаками, которая пришла к терапевту, потому что к психотерапевту запись на два месяца вперёд, а невролог принимает только по вторникам и четвергам с десяти до двенадцати, и в эти часы она работает. Мужчина-диабетик, которому нужно выписать льготные тест-полоски для глюкометра, но в системе они значатся «временно отсутствующими», и Стас двадцать минут звонил в аптечный склад, пока ему не сообщили, что поставка ожидается «ориентировочно через две недели».
К одиннадцати часам он принял четырнадцать человек. В коридоре сидели ещё восемь по записи и четверо из живой очереди. Стас встал, вышел в коридор и посмотрел на этих людей, на пластиковых стульях, привинченных к стене, под мигающей люминесцентной лампой, и ощутил знакомую, тягучую тяжесть, которая наваливалась к середине каждого рабочего дня. Не усталость, нет. Усталость он знал, с ней можно справиться. Это скорее осознание непропорциональности. Того, что требуется, и того, что он физически способен дать. Двадцать четыре пациента за смену при нормативе десять минут на человека. Четыре часа чистого приёма. Но десять минут на человека, это фикция, потому что программа виснет, принтер жуёт, карты не заполнены, направления нужно выписывать вручную, а половина пациентов рассказывает всё от начала, от детства, от первого чиха в 1987 году.