— Давно болеете?
— Три дня, — прохрипел мужчина. — Думал, простуда.
— Почему сразу не обратились?
— А чё обращаться, таблетку выпил и лежи.
Стас вызвал скорую. Ждали сорок минут. В Светломорске дежурила одна бригада на город. Одна. Когда фельдшеры приехали и начали готовить носилки, Олейников стоял на лестничной клетке, смотрел в окно на серое мартовское небо и думал о том, что если это Архонт, и если мужчина три дня ходил по магазинам и общался с соседями, то через неделю у него на участке может оказаться не семь случаев, а семьдесят.
Он вернулся в поликлинику к четырём, отработал вечерний приём до шести. Ещё восемь человек. Заполнил карты. После отправил отчёт по дневному приёму заведующей, так как она требовала ежедневно, хотя данные и так попадали в систему, но система «иногда теряет», и поэтому нужен дублирующий отчёт на электронную почту, а также бумажная копия, а также запись в тетрадь учёта. Только после этого выключил компьютер, снял халат, повесил на вешалку. Маску, последнюю за день, четвёртую, снял и бросил в урну.
На улице потемнело. Ветер с моря нёс солоноватую сырость. Стас сел в машину, завёл мотор и минуту сидел неподвижно, положив руки на руль. Пальцы мелко подрагивали. Не от холода. От усталости. От напряжения.
***
Дорога домой заняла двенадцать минут. На две больше обычного. У рынка перекрыли полосу, так как ставили санитарный пост. Двое людей в защитных комбинезонах возились с раскладным столом и ящиками. Стас объехал по дворам.
Квартира встретила теплом, светом и голосом Инги, которая бежала по коридору.
— Папа!
Он подхватил её на руки, прижал. Потом поставил, снял ботинки, куртку, прошёл в ванную, вымыл руки с мылом дважды, как делал теперь каждый день. Переоделся в домашнее.
Лариса стояла у плиты. Кухня, маленькая, шесть метров, с окном на залив, если высунуться и посмотреть правее. На столе сковорода с жареной картошкой, тарелка с нарезанными помидорами, селёдка под шубой в стеклянной миске.
— Шубу кто заказал? — спросил Стас, заглянув в миску.
— Инга попросила, — ответила Лариса, убирая прядь со лба тыльной стороной ладони, потому что пальцы измазаны свёклой. — Сказала, хочу праздник.
— Праздник так праздник.
Они сели. Инга болтала ногами, не достающими до пола, ковыряла картошку вилкой и рассказывала, как в садике Полина Матвеева принесла хомяка, и хомяк убежал, и его искали всей группой, а нашли в шкафчике у Димы, в сапоге.
Стас слушал, кивал, и напряжение, скопившееся за день, медленно отпускало, вытекало, словно вода из ванны, через невидимую пробку, которой служил этот голос, эта кухня, эта картошка, эта нелепая селёдка под шубой в среду.
— Как на работе? — спросила Лариса, когда Инга убежала в комнату смотреть мультики.
Мужчина отхлебнул чай. Кружка, белая, с отколотым краем, с надписью «Классный врач», подарок коллег на прошлый Новый год.
— Двусторонняя пневмония на вызове. Мужик, пятьдесят два года, три дня дома сидел, лечился водкой с перцем, наверное. Сатурация восемьдесят девять. Увезли.
— Архонт?
— Мазок отправил. Результат завтра-послезавтра. Может, обычная бактериальная, может, и нет.
Лариса сжала губы. Она делала это характерно. Не поджимала, а именно сжимала, будто удерживая слова, которым не позволяла выйти.
— На санитарном посту у рынка начали ставить ограждения, — вспомнил Стас. — Видимо, будут проверять температуру на входе.
— Садик закроют?
— Пока не слышал. Но, думаю, скоро. Если в Москве уже всё закрыли, до нас дойдёт через неделю, может, через две.
— И Инга будет дома?
— Инга будет дома.
Лариса молча собрала тарелки, поставила в раковину. Открыла воду, и шум заглушил тишину, которая становилась слишком заметной.
— Стас.
— Чего?
— Ты маски меняешь нормально?
— Нормально.
— Я серьёзно.
Он посмотрел на неё. Она стояла у мойки, повернувшись вполоборота, и лицо её в жёлтом свете кухонной лампы выглядело усталым и одновременно молодым, как десять лет назад, когда он увидел её впервые, на дне рождения общего знакомого, в Хабаровске, и она смеялась, запрокинув голову, и он подумал тогда, что у неё очень длинная шея, и больше не думал ни о чём другом весь вечер.