Он закончил перевязывать и не отпустил мою руку сразу. Его взгляд поднялся на меня. В серых глазах бушевала буря — остатки адреналина, страх, злость и что-то еще… что-то жгучее и голодное, темное и притягательное. Воздух вокруг нас снова сгустился, как перед грозой. Я видела капельки пота на его висках, слышала его учащенное дыхание. Я сама чувствовала себя разгоряченной, живой, готовой взорваться, каждая клетка моего тела кричала о жизни после мимолетного касания смерти. Он потянулся ко мне. Медленно, давая мне время отстраниться. Но я не двигалась, завороженная этим новым, диким Лео.
Его пальцы коснулись моей щеки, провели по линии скулы, откинули мокрую прядь волос. Большая, сильная рука скользнула мне за шею, пальцы вцепились в волосы у самого затылка, мягко, но неумолимо притягивая мое лицо к его.
— Маргарита… — прошептал он, и мое имя в его устах прозвучало как заклинание.
И потом его губы были на моих. Грубо, почти по-звериному, без всякой нежности. Это был не поцелуй. Это было утверждение жизни. Выплеск всего страха, всей ярости, всего того ужаса, что мы только что пережили. Его язык властно вторгся в мой рот, жаждущий, требовательный. Вкус его был диким – смесью пота, страха и чистой, ничем не сдерживаемой мужской силы.
Я ответила ему с той же яростью, чувствуя под своими ладонями напряжение его шеи, впиваясь в его губы, отвечая на каждое касание его языка. Он поднял меня, посадил на край ближайшего лабораторного стола, смахнув на пол стопку бумаг. Они разлетелись белым веером.
Его руки не просто срывали застежки моего халата – они рвали ткань, обнажая мою грудь. Холодный воздух лаборатории обжег кожу, но его ладони, грубые и горячие, тут же сжали ее, большой палец прошелся по затвердевшему соску, заставив меня выгнуться от внезапного удара наслаждения. Мои руки лихорадочно расстегивали его пояс, толкая брюки вниз, жаждая ощутить его горячую кожу под руками.
Я не была невинной в свои почти тридцать. Любовь с однокурсником завертела меня словно водоворот, и так же отпустила, превратив в женщину. Но так и закончилась ничем, не перейдя во что-то более серьезное.
Не было ни нежности, ни ласк. Была только животная, всепоглощающая потребность чувствовать, что мы живы. Он вошел в меня резко, глубоко, одним мощным движением, заполнив собой все пространство. Я вскрикнула, впиваясь ногтями в его спину через тонкую ткань рубашки. Его бедра двигались в неистовом, яростном ритме, в такт нашему бешеному сердцебиению. Стол скрипел и содрогался под нами.
Я обвила его ногами, притягивая еще глубже, встречая каждый его толчок, чувствуя, как внутри меня нарастает огненная волна, рожденная страхом, болью и невероятным, острым как бритва, наслаждением. Это было быстро, жестко и до неприличия откровенно. Как будто не мы, а какие-то другие, первобытные существа, нашли друг в друге спасение от неминуемой смерти.
Когда конвульсии наслаждения наконец отпустили нас, мы остались сидеть так же — он стоял между моих раздвинутых ног, а я, обмякшая, опиралась лбом на его грудь, чувствуя, как его сердце колотится так же бешено, как и мое. От него пахло потом, озоном, и мужчиной. В ушах стоял звон.
Он первый очнулся. Я почувствовала, как его тело напряглось. Он медленно, почти с отвращением, выскользнул из меня. Его лицо снова стало маской, но на сей раз на нем читался не просто холод, а растерянность и… стыд.
— Это было ошибкой, — тихо произнес он, отступая на шаг и поправляя одежду, избегая моего взгляда. — Непростительной слабостью.
Он повернулся и ушел вглубь лаборатории, к душевой, оставив меня сидеть на столе одну, с разорванным халатом, с тлеющим в жилах огнем и с ледяной пустотой внутри, которая была куда страшнее, чем все ужасы крио-хранилища.