Я закончил проверку систем безопасности. Герметичность на уровне. Воздушные шлюзы функционируют в штатном режиме. Запасов еды, воды и реагентов при строгой экономии хватит на три недели. Может, на четыре. Я составил мысленную матрицу вероятных сценариев, от наилучшего до наихудшего. Мы были в самой безопасной точке во всем этом безумном городе. Клетка была надежной. Дверь открылась, и она вернулась. Без халата. Только в темных штанах и простой футболке, которая внезапно показалась мне вызывающе обыденной в этом техногенном аду. Я всегда видел ее в белом халате, в защите. Это был другой силуэт. Мягче. Женственнее. Ее волосы, собранные в строгий хвост, немного растрепались. Она избегала моего взгляда, направляясь к небольшому диванчику в углу, отведенному для отдыха во время долгих смен.
— Все в порядке? — спросил я, и мой собственный голос прозвучал чересчур громко в этой тишине. Глупый вопрос. Ничего не было в порядке.
— Да, — она ответила тихо, садясь и обнимая себя за плечи, хотя в лаборатории было тепло. Постоянная температура. — Мама… она будет звонить каждые два часа. Пришлось соврать, что у нас плановые учения. Что все под контролем.
— Это и есть учения. И контроль — наша единственная задача сейчас.
Она посмотрела на меня наконец. Ее глаза были чуть покрасневшими, но сухими. В них читался не страх, а усталое принятие.
— Они ведь умрут, да? Те, кто уже заразился? — спросила она прямо, без предисловий.
Я отложил планшет и обернулся к ней полностью. Избегать правды — значит проявлять слабость.
— Вероятность летального исхода при нынешних данных — девяносто восемь процентов. Да. Они умрут. В течение тридцати шести часов. Наша задача — убедиться, что за ними не последуют другие.
Она сглотнула и кивнула, сжимая пальцы на коленях.
— Я знаю. Просто… тяжело осознавать.
— Осознание — первый шаг к решению. Сопереживание не снизит вирусную нагрузку у пациентов.
Она фыркнула, и в уголке ее губ дрогнуло что-то похожее на улыбку.
— Всегда так? Прямо в лоб, без обиняков?
— Это экономит время и силы. И то, и другое — ограниченные ресурсы.
Я подошел к кофемашине — дорогой, штучной, моя личная, которую я поставил сюда, когда понял, что провожу здесь больше времени, чем дома. Без кофеина мой мозг работал не на оптимальных оборотах. Я достал два стакана.
— Выпьете? — спросил я, уже насыпая молотые зерна. — Кофеин стимулирует центральную нервную систему, поможет сконцентрироваться.
Она смотрела на мои действия с некоторым удивлением, как будто я предложил ей станцевать танго.
— Вы… пьете кофе? Я думала, вы питаетесь чистыми нуклеотидами и праной.
Это было уже почти что шуткой. Неожиданно.
— Кофеин — это - эффективный психостимулятор. А прана не имеет доказательной базы, — парировал я, протягивая ей стакан. — Без сахара и молока. Они влияют на вкусовые рецепторы и могут создавать ложное ощущение комфорта, которое мешает работе.
Она взяла стакан, наши пальцы ненадолго соприкоснулись. Ее кожа была очень теплой. Помеха. Я отдернул руку.
— Спасибо, — она сделала небольшой глоток и поморщилась. — Крепкий.
— Оптимальная концентрация.
Мы пили кофе молча. Я стоял, прислонившись к лабораторному столу, она сидела. Это было странно. Мы никогда не находились в одном помещении в таком… бытовом контексте. Без микроскопов и пробирок между нами. Я видел, как она украдкой изучает комнату, мой заваленный бумагами стол, мою походную кровать, аккуратно заправленную в углу. Я всегда был готов к худшему.
— Вы здесь живете? — наконец спросила она.
— Часто. Так эффективнее.
— А что насчет… личной жизни? — она задала вопрос, и сразу же покраснела, поняв, что перешла какую-то грань. — Извините. Не мое дело.
Обычно я бы оборвал любой подобный разговор на корню. Но сейчас обстоятельства изменились. Мы были заперты здесь, возможно, на недели. Конфликт был нерационален.
— Личная жизнь — это переменная, которая требует временных затрат, — сказал я, отставляя пустой стакан. — Сейчас ее значение стремится к нулю. Как и у вас, я полагаю.
Она взглянула на меня с вызовом.
— А если бы не стремилось? Была бы эта переменная хоть сколько-нибудь значима?
Вопрос застал меня врасплох. Он был из другой логической плоскости, к которой я был не готов. Я анализировал ее как коллегу, как умный, но слишком эмоциональный организм. Не как женщину. А сейчас, без халата, с растрепанными волосами и с стаканом моего кофе в руках, она была именно женщиной. Привлекательной. Что было абсолютно некстати.