Он снова был прав. Черт возьми, как же это бесило! Он всегда был прав своей бесчеловечной, ледяной правдой. Мои глаза наполнились предательскими слезами. Я резко отодвинула тарелку.
— Ты когда-нибудь вообще что-нибудь чувствуешь? Или у тебя вместо сердца там процессор с кулером? — выпалила я, голос дрогнул.
Он отложил вилку. Помолчал, глядя на меня. Его взгляд был не колючим, а… каким-то усталым.
— Чувства — это данные, Захарова. Очень сложные и зашумленные данные. Страх, например, — это древний механизм выживания. Он полезен, если заставляет тебя бежать от опасности. Но он бесполезен, если парализует тебя, когда нужно работать. Сейчас нам нужно работать. Поэтому я отфильтровываю шум.
Я смотрела на него, на его непроницаемое лицо, и вдруг мне нестерпимо захотелось докопаться до сути. Увидеть в нем трещину. Услышать в его голосе что-то живое.
— А что ты почувствовал, когда узнал, что мы заперты здесь? Надолго. Возможно, навсегда.
Он отвел взгляд, впервые за вечер. Его пальцы слегка постучали по столу.
— Облегчение.
Это было настолько неожиданно, что я онемела.
— Что?
— Здесь есть все необходимое для работы. Электричество, оборудование, образцы. И нет отвлекающих факторов. Ни паники, ни истерик, ни глупых распоряжений сверху. Это идеальные условия. — он снова посмотрел на меня. — Почти идеальные.
В его взгляде промелькнуло что-то… острое. Что-то, отчего по моей коже побежали мурашки. Это был не взгляд ученого на коллегу. Это был взгляд мужчины на женщину. Запертую с ним в подземелье. Я вдруг с болезненной остротой осознала всю серьезность ситуации. Мы были вдвоем. В огромном, пустом, технологичном пространстве. Нас разделяли всего несколько метров. И за стенами бушевала смерть. Я быстро встала и отнесла тарелку к раковине.
— Мне нужно закончить с электрофорезом, — бросила я ему через плечо, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Я вам помогу, — раздалось сзади.
Мы снова погрузились в работу. Но что-то изменилось в атмосфере. Воздух стал плотнее, электризованным. Я ловила его взгляд на себе, когда он думал, что я не вижу. И сама украдкой наблюдала за ним. За движением мышц на его предплечьях, когда он наклонялся над оборудованием. За тем, как он проводит рукой по лицу, сгоняя усталость.
Наступила ночь. Искусственное освещение стало казаться еще более ярким и неестественным. Времена года, время суток — все это утратило смысл. Здесь был вечный день. Я не выдержала первая. Глаза слипались, пальцы начинали дрожать, делая неточные движения.
— Я больше не могу, — призналась я, отходя от микроскопа. — Нужно хотя бы пару часов поспать.
Лео кивнул, не отрываясь от спектрометра.
— Ложитесь на койку. Я закончу с калибровкой.
Я не стала спорить. Дойти до того угла, где стояла его походная кровать, казалось подвигом. Я рухнула на жесткий матрас, не снимая халата, и накрылась тонким одеялом. Оно пахло им. Чистотой, холодком и чем-то еще… металлическим, неуловимым. Как он сам.
Я ждала, что усну мгновенно, но нет. Сознание отказывалось отключаться. Я лежала на спине и смотрела в ослепительно белый потолок, слушая мерные, уверенные звуки его работы. Щелчки клавиатуры, гул центрифуги, его шаги. Это было странно успокаивающе. В этом безумном мире он был константой. Предсказуемой, надежной, как закон всемирного тяготения.
Я не знала, сколько прошло времени, когда звуки прекратились. Я притворилась спящей, прикрыв глаза. Я слышала, как он подошел. Его шаги замерли рядом с койкой. Я чувствовала его взгляд на себе. Долгий, тяжелый. Затем он вздохнул. Погасил основное освещение, оставив только тусклую дежурную лампу над одним из мониторов. В полумраке я услышала, как он снимает халат, как садится на стул неподалеку, как заводит будильник на своем телефоне. Потом наступила тишина. Глубокая, оглушительная тишина, нарушаемая только ровным гудением техники и нашим дыханием. Его — медленным и ровным. Моего — я старалась дышать так же глубоко и спокойно, как он, но сердце бешено колотилось в груди. Мы были одни в этом стальном коконе. Двое самых разумных людей, призванных спасти мир. И двое самых одиноких. И пока я лежала с закрытыми глазами, слушая его дыхание, я ловила себя на мысли, что эта мысль — о нашем одиночестве вдвоем — пугала меня гораздо меньше, чем должна была.
Глава 4
Лео
Она уснула. Наконец-то. Ее дыхание, сначала неровное и поверхностное, выровнялось, стало глубоким и тихим. На фоне монотонного гула оборудования оно казалось самым громким звуком в лаборатории. И самым мешающим. Я откинулся на спинку стула, пытаясь сбросить напряжение с затекших плеч. Процедура калибровки была завершена, данные — сохранены и проанализированы. Все, что можно было сделать на этой стадии, было сделано. Оставалось ждать. А ожидание — самый неэффективный процесс из всех возможных.