И еще он улыбался.
Вдруг зомби указал согнутым пальцем на маленькую девочку за спиной Санчеса, после чего сделал нечто поразительное. Он заговорил.
— Мое!
— Dios mio! — выдохнул Руди, и мысль о том, что покойник все еще в состоянии мыслить и действовать взвешенно, едва не лишила его силы духа. Но всхлипывания детей вернули ему решимость. Он принялся отбиваться с удвоенной энергией.
Ахмед, брат Амиры, любовник Андреа Лестер и главный лазутчик эль-Муджахида в Соединенных Штатах, наступал на доктора. Он ощущал в себе удивительную, неукротимую силу и чувствовал себя более живым, чем когда-либо. Двенадцатое поколение патогена бурлило в венах неистовым огнем. Когда он несколько мгновений назад очнулся, его ошеломила ясность восприятия. В течение всей жизни, посвященной учению Пророка, Ахмед никогда еще не испытывал столь полного согласия с волей Аллаха, которая горела в его сердце, как раскаленный добела меч.
Мощный, бессмертный, направляемый дланью Всевышнего, он ринулся вперед. Когда древко флага устремилось навстречу, он схватил его одной рукой, а другой вцепился в горло Руди Санчесу.
Глава 118
Центр Колокола Свободы.
Суббота, 4 июля, 12.14
Я направил лазерный прицел в грудь Олли Брауна, который сжимал в руках «глок», хотя дуло было опущено.
— Ты, чертов негодяй, — сказал я и сунул палец в кольцо курка, но, прежде чем я успел спустить его, воздух сотряс грохот. Олли криво улыбнулся мне, раскрыл рот, и кровь потекла у него по подбородку. Он выронил пистолет и качнулся вперед. Я вздрогнул от неожиданности. Его застрелил О’Брайан! Убийца из ЦРУ зашатался, упал на четвереньки, с усилием поднял голову. Он посмотрел на меня, глаза его ярко блестели.
— П… прости… — выдавил он. В горле у него булькало. — Я… я…
И рухнул как подкошенный.
Секретный агент перевел ствол на меня.
— Бросить оружие! — прорычал я. — Немедленно!
— А то что? — спросил он, и внезапно его голос изменился, в нем больше не звучал легкий американский акцент, как прежде. Теперь он говорил как британец. — Что ты сделаешь? Выстрелишь? — Он засмеялся. — А мне-то какая разница?
— Только скажи, — пробормотал Старший у меня за спиной, — и мы выпотрошим этот мешок дерьма.
— Погоди, — предостерег я. — Последний шанс.
О’Брайан на мгновение закрыл глаза. Он был весь в поту, и цвет лица стал мертвенным. Он опустил дуло, затем неуверенно шагнул в сторону, однако его рука метнулась вверх с быстротой кобры. Он вцепился в дверной проем и удержался на ногах.
Я осторожно двинулся вперед, мой пистолет был недвижим, как скала, точка лазера маячила на мускулистой груди агента. Он помотал головой, словно собираясь с мыслями, и чуть не выронил оружие.
Пальцы Олли, вытянувшегося на полу вниз лицом, медленно сжались и разжались. В спортивной куртке под лопаткой зияло отверстие от пули, в котором все еще пузырилась кровь. Хотя мне лично было наплевать. Если он умирает, туда ему и дорога. То, что он просил прощения, мало для меня значило.
— Брось пистолет, — снова приказал я.
Старший со Скипом подошли ближе. Мы превосходили противника и по числу бойцов, и по количеству стволов.
И все равно этот сукин сын не сдавался. Он улыбнулся мне, и я увидел нечто странное. Обильный пот словно смывал с него краску. Веснушки как будто таяли, и я различал слабую неровную линию под кожей, похоже, толстый шрам пересекал его лицо. Неужели на нем… грим?
О’Брайан смотрел на меня пристально, то сосредоточиваясь, то теряя фокус. Затем я заметил, как мышцы вокруг глаз напряглись, он внезапно вскинул оружие и прокричал:
— Аллах акбар!
Я дважды выстрелил ему в грудь.
Ударом его отбросило в дверной проем, и О’Брайан всей тяжестью рухнул в темноту кабинета. Локти, ноги, голова загрохотали по линолеуму.
Все, что я видел теперь, — подметки его ботинок, однако, дернувшись разок, он затих. Я, впрочем, не поверил, поэтому держал его на прицеле, когда вошел в кабинет. Присев на корточки, я приложил пальцы к горлу врага.
Ничего. Пульса нет.
Я ощутил, как напряжение покидает меня, поднялся и вернулся в главное помещение, хмурясь на ходу. На кончиках пальцев осталась краска, и я понюхал ее. Все верно: театральный грим.