— И супруга у него тоже очень внушительная женщина, — вставил Брок, отводя глаза и стараясь не смотреть, как они жуют.
— Конечно, ее манеры лишены напускной любезности, которая свойственна медицинским работникам из частного сектора, — с набитым ртом проговорила Марта, решившая, должно быть, всячески искоренять проступавший в голосе Брока скептицизм. — Но она очень компетентна и отдает все свое время заботам о пациентах. Уверяю вас, она относится к своему делу с душой.
— Как это верно, — согласно кивнул Сидни, — как верно.
— А разве здесь не все относятся к своему делу с душой? — спросил Брок. Казалось, Сидни хотел что-то по этому поводу заметить, но не решился, обескураженный неожиданным молчанием Марты. Последняя с минуту глубокомысленно жевала, потом заявила:
— Вы привыкнете к этому месту, Дэвид. И довольно скоро.
Брок понял, что в общении со здешними обитателями спешка не приветствуется и ему необходимо развивать в себе терпение и выдержку. В связи с этим он позволил разговору вернуться к обсуждению своей персоны — тому, чем он зарабатывает себе на жизнь и где живет.
— Это недалеко от Далвича, — объяснил он.
— Кажется, там живет миссис Тэтчер, — отозвалась Марта. — Это удивительная женщина.
— Не могу сказать, чтобы мне доводилось сталкиваться с ней на улице.
Марта метнула в его сторону испытующий взгляд — казалось, проверяла, уж не позволил ли он себе, чего доброго, иронизировать, после чего перевела разговор на своего мужа, который, как выяснилось, последние годы своей жизни был членом местного муниципалитета. Некоторое время она с волнением в голосе повествовала об ударе, отправившем его на тот свет и помешавшем занять должность мэра, на которую он мог рассчитывать в силу своих заслуг и способностей, в отличие от других весьма заурядных людей, здравствующих и поныне. Кроме того, она показала Броку фотографию своего единственного сына Ральфа, которого она называла Рафи, — мужчины под сорок, носившего длинные, до плеч, волосы, придававшие ему, по ее мнению, артистический вид. Сидни молча слушал ее пространный рассказ о семье, хотя, должно быть, слышал его уже тысячу раз, а когда она закончила, поднялся, чтобы принести десерт.
В свое время помещение столовой служило в большом доме главным залом для приемов. Здесь были высокие стрельчатые окна, выходившие в сад, потолки с лепниной и пилястры, украшавшие стены. В центре зала под потолком висела хрустальная люстра. По обеим сторонам от мраморного камина на стене размещались большие зеркала в позолоченных рамах, увеличивавшие помещение. В воздухе стоял немолчный гул от разговоров пациентов, сидевших за столами.
Брок чувствовал себя не в своей тарелке, оставшись с Мартой Прайс наедине. Ее присутствие его раздражало, и он подозревал, что это чувство было взаимным. Между тем он, зная о том, что эта женщина находилась здесь прошлой осенью, должен был постараться добиться ее расположения. Обдумав все это, он решил повторить попытку войти к ней в доверие. Для этого он снова завел разговор об ее артрите и поинтересовался, какие процедуры в этой клинике способствовали облегчению ее состояния. Она рассказала о своих первых симптомах, о развитии болезни, медленном на первой стадии, а потом пугающе быстром, об охватившем ее отчаянии, об облегчении, которое ей принесло медикаментозное лечение, о рецидиве и последовавшем за ним дальнейшем ухудшении. Вернулся Сидни с пудингами, но никто из них не притронулся к своим тарелкам, пока она вдавалась в детали относительно болезненного и длительного, но стабильного процесса восстановления здоровья после того, как она открыла для себя Стенхоуп. Брок был тронут, и когда она закончила и спросила его о проблемах с плечом, он смущенно покачал головой и сказал, что все его беды кажутся тривиальными по сравнению с испытаниями, выпавшими на ее долю. Она положила ладонь на рукав его халата и настояла на том, чтобы он рассказал о своих телесных недугах. Он пожал плечами и поведал им свою историю, приложив все усилия к тому, чтобы она звучала по возможности занимательно.
В конце она улыбнулась и ободряюще похлопала его по руке, словно только что выслушала его исповедь, и кивнула Сидни.
— В этом месте два типа посетителей, Дэвид. Мы с Сидни называем их агнцами и козлищами. Настоящих больных, которые, как и мы, приехали сюда в расчете на помощь, мы зовем агнцами. Но здесь есть люди, которые прибыли сюда только для того, чтобы сменить обстановку, или сбросить несколько фунтов, или потому что они слышали, что это место нынче в моде, а также по ряду других причин, которые ведомы только им одним. Для нас все они козлищи. Они не очень-то верят в методы доктора Бимиш-Невилла; вы даже сможете услышать, как они подсмеиваются над ним у него за спиной. Он терпит их потому, что они приносят клинике деньги. Эти средства он использует, чтобы субсидировать настоящих больных, часть которых не может позволить себе пребывание в этих стенах. Разумеется, — тут она понизила голос и наклонилась к Броку поближе, — доктор Бимиш-Невилл находится под постоянным давлением со стороны бизнес-менеджеров, которые требуют, чтобы он принимал больше состоятельных пациентов, так как их ничего, кроме прибыли, не интересует.