Я изумлённо округлила рот и всё же глянула в его сторону. Он повернулся ко мне лицом, продевая неуклюжими пальцами петельки красной шёлковой рубашки с рюшами. На его плечи был наброшен короткий камзол в духе тореадора — чёрный с золотой тесьмой и эполетами.
— Копы могут снова явиться по вашу душу, — пояснил он, — а мы тут, знаете ли, не очень рады подобным гостям. Так что не мозольте глаза во время представления. После я подумаю, к какому делу вас пристроить…
У меня и самой уже имелись определённые соображения. Я пришла не с пустыми руками.
— Прийя сказала, что вы потеряли артистку, которая ходила по канату, — выпалила я. — Я хотела бы её заменить.
— Вы и по канату ходить умеете? — Густав не сдержал смешка. — Вот это да, мисс О’Брайан! И что же вы раньше молчали?
— Не умею, — призналась я, — но я занималась бальными танцами и хореографией. Я научусь. Я уверена, что смогу, если вы позволите мне попробовать. У меня нет другого выхода. Мне нужна работа, но, как я уже поняла, я ничем особо не могу быть вам полезна.
— Ну… попробуйте, — сжалился карлик, подумав, — но учтите, что выступать придётся без страховки. Упадёте — пусть Прийя и отскребает от манежа ваши останки, раз вас надоумила. Этой девчонке нужно меньше болтать.
Мне не хотелось подставлять Прийю, но я утешила себя тем, что при подобном раскладе уже вряд ли буду раскаиваться перед ней. Став кровавым месивом на земле, я вообще не буду способна на сожаления.
Беспроигрышный вариант в любом случае.
— Спасибо, — от всей души поблагодарила я.
— Да не за что, мисс О’Брайан, — пожал плечами Густав, — каждый сам выбирает, как себя убивать.
Я и не ждала, что мой план его воодушевит, и была довольна тем, что он хотя бы дал мне шанс. Окрылённая мыслью, что теперь в моём существовании появилась некая цель, кроме борьбы за выживание, я вышла из трейлера и отправилась на поиски прочной верёвки.
«Лучше бы раздобыла ещё и мыло», — мрачно подумала я. Какая-то часть меня была абсолютно согласна с карликом: эта идея — чистой воды самоубийство. Хотя где наша не пропадала?
***
Мне очень хотелось взглянуть на представление хоть одним глазком, но я знала, что это может для меня плохо закончиться. Я слышала музыку, доносящуюся из главного шатра, смех и гул голосов, а сама пряталась в тени пролеска, словно какой-то дикий зверь, не решающийся приблизиться к человеческому жилищу. Огоньки за деревьями так и манили, обещая иллюзорный уют и забытое ощущение вечного праздника.
Детские воспоминания о ярмарках выцвели, превратившись в разрозненный калейдоскоп, фрагменты которого сейчас оживали в моей голове в чудовищном беспорядке. Завлекающая мелодия, вспышки света, аромат варёной кукурузы и яблок в карамели, липкие от сладостей руки, беззаботный смех. Мир, простирающийся под красно-белым куполом, тогда казался зыбким и сказочным.
Теперь я знала, что никаким волшебством здесь и не пахнет.
Но мне в срочном порядке нужно было научиться творить его самой.
Пока выходило из рук вон плохо. Я натянула канат между деревьями на небольшой высоте над землей и, вооружившись для баланса самой ровной и длинной веткой, что удалось отыскать в округе, пробовала делать первые шаги. Казалось бы, ничего сложного, но подошва лоферов всё время соскальзывала, и, тыкаясь импровизированным шестом в почву, я снова и снова оказывалась внизу. Решив, что проблема в обуви, я разулась и ступила босиком на влажную холодную землю.
«Давай, Агнес, — подбодрила я себя, — ты справишься, девочка. Представь, что это нужно для кинопроб».
К несчастью, подумав об этом, я только вогнала себя в тоску. В кино такую опасную работу выполняют специально обученные дублёрши, а не актрисы.
При всём желании я не была достаточно сильной и ловкой, чтобы удержаться на канате, и мне понадобятся годы тренировок для уверенных шагов. Первый же мой выход на арену станет последним. Людей, пришедших сюда за развлечением, конечно, повеселит моё падение, но ровно до того момента, пока они не поймут, что всё по-настоящему: и череп, треснувший, как яичная скорлупа, и сломанные кости. Цирку снова придётся сорваться с места, но уже без меня.
Впрочем, я не сдавалась, а взбиралась на верёвку снова и снова.
В конце концов, мне удалось пройти расстояние от дерева до дерева, не сорвавшись, и, на радостях оставив шест, я расплатилась за свою самонадеянность. Ступни горели огнём — верёвка была жёсткой и нещадно натирала кожу. Шагая по ней, я чувствовала себя русалочкой, променявшей хвост на пару человеческих ног. И именно боль, ставшая невыносимой, толкнула меня вниз. Я едва успела выставить руки, чтобы сберечь многострадальную голову, и мысленно поблагодарила себя, что не перевесила верёвку повыше.