— Сможете ли вы управиться с мясницким ножом? — спросил карлик, склонив голову к плечу. — И ручной пилой?
— Да, конечно, — выпалила я.
— Вот и славно, мисс О’Брайан, — похвалил меня он, — тогда считайте, что получили должность кухарки. Начать можете уже сегодня, ведь, насколько мне известно, вы привезли с собой ужин, а наши звери голодны.
— Ужин? О чём вы? — растерялась я.
Он выпустил мою руку и отступил.
— В кузове вашего пикапа, — подсказал он. — Управитесь до рассвета, мы возьмём вас с собой.
Я прикрыла глаза, осмысляя его слова. К горлу подступила тошнота, и мне огромных сил стоило усмирить этот приступ и удержать себя в руках.
В голове стучало: они знают.
Посмею отказаться, они сдадут меня копам. Соглашусь, если это, конечно, не злая шутка озлобленного на весь белый свет циркового уродца — дадут шанс.
Особого выбора не было.
— Хорошо, — твёрдо сказала я, — я готова приступить.
Глава первая.
Я была старшей из четырёх сестёр.
Когда мне было тринадцать, наша мать умерла, пытаясь произвести на свет хоть одного мальчика, и вскоре отец промотал состояние, оставшееся от её родни. Для нас наступили тяжёлые времена. Чтобы расплатиться с долгами, мы были вынуждены распустить всю прислугу, продать дом и перебраться в крошечную квартирку в нищем районе Чикаго.
Пока отец где-то пропадал, пытаясь наладить наше финансовое положение, я заботилась о сёстрах, неустанно капризничающих из-за стеснённых условий существования.
Наверное, в тот момент я их и возненавидела: мне тоже приходилось несладко, но я молча терпела и не жаловалась.
Я тоже привыкла к другой жизни и считала, что достойна лучшего. С самого детства я осознавала разницу между собой и другими девочками: во мне проявилась порода матери, а мои сёстры унаследовали короткие ноги отца, его лишний вес, розовую кожу и рыбьи глаза. Подле них я казалась статным лебедем, затесавшимся в курятник, и что было хуже всего — лебедя обязали прислуживать неблагодарным, вздорным курам. Наверное, и они меня ненавидели, а потому изводили с особенным упоением.
Мама часто повторяла, что с моей внешностью мне уготована слава в Голливуде. При жизни она не скупилась на моё образование: я целыми днями курсировала между уроками танцев, музыки, сценической речи и другими дисциплинами, что, как она считала, пригодились бы в моём блистательном будущем.
Будущее не наступило.
Не стало матери и денег, а вместе с ними закончились и занятия. Я всё равно до последнего отказывалась продать свою скрипку, хоть мне и было стыдно прикасаться к ней руками, огрубевшими от работы по дому.
Она была воспоминанием о хороших деньках и одновременно воплощением мечты о жизни, где у нас снова будет всё. В кофре, хранящемся под кроватью, были сложены фотографии женщин, на которых я стремилась быть похожей, — Греты Гарбо, Катрин Хэпберн, Риты Хейворт, Ланы Тёрнер и других небожительниц. Я мечтала вписать своё имя в галерею этих имён и когда-нибудь, попивая мартини на роскошной вилле, вспоминать этот трудный период, как нечто настолько далёкое, будто это было с кем-то другим.
Каждый раз, стоило мне оказаться дома одной, а случалось это нечасто, я разглядывала снимки голливудских красавиц, а после бралась за скрипку.
Этот день был одним из таких дней. Я переделала все дела по хозяйству, и у меня оставалась пара часов до возвращения сестёр, ушедших гулять с подругами, такими же глупыми, как они сами. Возможно, даже больше, ведь они постоянно задерживались, наплевав на все запреты, из-за чего мы частенько ругались. Каких только слов я не слышала в свой адрес, усаживая младшеньких делать уроки!
Отец в это не вмешивался, и все шишки сыпались на меня.
Без них мне было бы куда лучше.
Я испытывала непередаваемое наслаждение от одиночества. Увлёкшись простенькой пьесой, я не услышала посторонний шум. Прятать скрипку было поздно: дверь отворилась, и вошедший застал меня с ней в руках. К счастью, то был отец, а не сёстры, любившие измываться над моей, как они утверждали, глупой и несбыточной мечтой однажды стать известной — не то скрипачкой, не то актрисой.
— Потише, пожалуйста, у меня гости, — распорядился отец.
— Да, сэр.
Я послушно стала устраивать инструмент в кофр, когда в дверном проёме появился ещё один человек.
Этот незнакомый джентльмен выглядел слишком респектабельным для нашей убогой квартирки: на нём был отличный костюм, более подходящий для похода в оперу или ресторан, ботинки, не знавшие грязи, шляпа и золотые часы. Его чёрные глаза с любопытством взирали на меня, сконфузившуюся от внезапного вторжения посторонних в глубоко личную часть моей жизни.