— Войди и будь обаятельным, как обычно, — сказала Стефанопулос.
— Пусть папаша останется милым и самодовольным, — добавил Сивелл.
Я нарочито вошёл с кипой бумаг и некоторое время делал вид, что разбираюсь в них, прежде чем представиться и пожать руки.
Я уже начал думать, что где-то есть фабрика по штамповке опасно худых белых девушек с хорошими манерами и нервным характером. У Альбертины Прайс были длинные светлые волосы, обрамлявшие узкое лицо с острым подбородком. Она была в розовой толстовке оверсайз и узких синих джинсах. Пожатие её руки оказалось вялым, я чувствовал тонкие косточки под пальцами.
Мистер Прайс оказался неожиданно невысоким, но широкоплечим. Волосы у него были такие же светлые, как у дочери, но лицо — квадратное и грубоватое. На нём был хорошо скроенный пиджак поверх безупречно выглаженной белой рубашки без галстука, две верхние пуговицы расстёгнуты, видна полоска седых волос на груди. Когда он встал пожать мне руку, я заметил на нём искусственно состаренные джинсы. Рукопожатие было крепким, но ладонь — мягкой. По моим записям ему было шестьдесят три, но выглядел он так, будто отчаянно цеплялся за пятьдесят обеими руками.
— Грант? — сказал он, когда мы устроились. — Отец с Карибов, да?
Он нетерпеливо ждал, пока я зачитывал его дочери стандартное предупреждение плюс два, и перебил меня прежде, чем я успел задать первый вопрос.
— Может, перейдём к делу? — спросил он.
— Простите, сэр. По закону мы обязаны это сделать.
Альбертина нервно покосилась на мои бумаги и отвела взгляд влево — от отца — когда тот сочувственно кивнул.
— Бюрократия, — глубокомысленно изрёк он.
— Сэр, — сказал я, потому что Стефанопулос велела мне его подбадривать, но не слишком.
«Я знаю, это тяжело, Питер», — сказала она. — «Но если бы ты мог хоть немного попридержать свою эрудицию и остроумие, мы были бы очень признательны».
«Можно мне быть дерзким?» — спросил я.
«Нет, блядь, нельзя!» — отрезал Сивелл.
— Боюсь, это необходимо сделать, сэр, — сказал я Альберту Прайсу.
— Необходимо? Или мы просто так думаем? — спросил он. — Вы ведь пошли в полицию не ради бумажной работы? Конечно же нет.
Я демонстративно выровнял бумаги и посмотрел на Альбертину — та упорно смотрела на точку на столе, где должен был лежать её телефон, если бы мы не попросили оставить его в сумке.
— Вы бы назвали себя лучшей подругой Кристины? — спросил я.
— Может быть.
— Ой, да ладно тебе! — вмешался отец. — Вас же было водой не разлить!
Альбертина метнула на него гневный взгляд, но либо он давно выработал иммунитет к таким взглядам, либо просто не заметил. Сивелл велел мне не дерзить. Но одно дело дерзить по-доброму и совсем другое — по-настоящему.
— Вы часто виделись с Кристиной Чорли? — спросил я его.
— Остроумно — сказал он. — Мужчина средних лет и молодые девушки? Давайте копнём поглубже? Так?
— Мы просто хотим восстановить хронологию событий.
— Интересно вы говорите «мы», — заметил он. — Это потому вы пошли в полицию? Чтобы обрести идентичность? У вас старомодный лондонский рабочий акцент. Готов поспорить, мать местная, с южного берега. Может быть, из Детфорда или старой семьи из Саутворка.
Господи помоги мне! Я не удержался:
— В общем-то да.
— Вот вы и росли между чёрным и белым. Ни то ни сё. Без отца-ориентира для построения чёрной идентичности. И как настоящий рабочий парень... не комфортно чувствуешь себя со своей женской стороной. Готов поспорить, в школе вы не блистали? Бунтарь?
— Были моменты. — сказал я и вспомнил случай с Колином Сакслоу, мы стащили кусок сухого льда из кабинета химии и подбросили его в женский туалет. Недельная отсидка после уроков это ничего, но они позвонили маме на работу. Вот это уже плохо кончилось.
— Ну здравствуй полиция. — сказал мистер Прайс. — Красивая форма-идентичность. Немного власти. И уж точно после Макферсона вас бы взяли даже с пробелами в образовании.
Это уже переходило все границы. Но как говорил мне однажды Найтингейл во время тренировки по боксу, лучший удар тот, который противник замечает только когда падает.
— Я вас не осуждаю, — сказал мистер Прайс, не замечая брезгливого взгляда дочери. — Отчаянно цепляетесь за какие-то остатки структуры в руинах общества вседозволенности, чтобы наладить хоть какую-то осмысленную связь с другими людьми. Но теперь мы так не делаем, правда? Не слушаем других. Всемогущее Я уничтожило нашу способность общаться.
— Папа!