— Оливия — твоя племянница. И она, сама того не замечая, прямым ходом мчится к серьёзному обвинению по делу о наркотиках.
— А Тайберн — моя сестра. Старшая сестра. И она помнит обиды вечно. В буквальном смысле вечно. К тому же до этого не дойдёт — Тайберн всё уладит.
— И как она это сделает?
— Если понадобится, она просто придёт в Безумство и скажет твоему начальнику отстать от неё — и кто её остановит?
— Я остановлю.
— Зачем?
— Потому что это моя работа — в этом смысл Безумства.
— Нет. Это ты так решил. А что думает об этом сам Найтингейл?
— Не знаю. Но это не главное.
— Правда? Ты не можешь бросить это дело даже ради спокойной жизни?
Была долгая пауза, Беверли смотрела мне прямо в глаза, и я вдруг испугался, что она попросит меня прекратить расследование ради неё лично. Я не знал, что бы я ответил. Но она покачала головой и махнула бургером.
— Ладно, я сделаю это. Но тебе это дорого обойдется.
— Что на этот раз?
— Максим ставит перегородки там, где я пересекаю пустошь.
Максим был администратором и единственным сотрудником Траста по улучшению и охране Беверли-Брук. Ещё он был немного пугающим бывшим русским бандитом, который оказался на службе у Беверли сложным и морально неоднозначным путём.
— Ему нужна помощь.
— Хорошо. Но только при условии что ты придешь посмотреть.
Беверли ухмыльнулась.
— Ты же знаешь, мне нравится, когда ты облагораживаешь территорию.
Я знал, что ей нравилось затаскивать меня в воду прямо в одежде — и в этом я виню Колина Фёрта.
***
На обратном пути на запад меня осенило и когда я вернулся в Белгравию, я нашёл Гулид — она печатала утренние показания из школы Святого Павла для девочек с богатыми родителями. Я показал ей фотографию коллажа со стены Оливии с той кудрявой девушкой, которая часто там появлялась.
— Узнаёшь её? — спросил я.
— О да! — Гулид заглянула в блокнот. — Фиби Бомонт-Джонс — училась в одном классе с твоей Оливией.
Я вспомнил фото, они стоят вместе во Франции, обняв друг друга за талию.
— Не лучшие подруги? — спросил я.
— Никто ничего такого не говорил. Меньше всего сама Фиби.
— На фото они точно выглядят как подруги.
— Думаешь, она была на вечеринке? — спросила Гулид.
Ни один из свидетелей её не опознал, но если она была подругой Оливии, а не их общей знакомой — могли просто не обратить внимания. Или они боялись Оливии? Или Фиби Бомонт-Джонс?
Внешность обманчива — однажды я помог посадить банду уличных налётчиков, которые грабили на Оксфорд-стрит по указке одного пенсионера с больным бедром и руками как соломинки. Они так его боялись, что ни один из банды не сдал его полиции. Неофициально я спросил одного из них, почему, и тот ответил, что у деда просто нет тормозов: если уж он заведётся, то всё. Ты покойник.
Возможно, её однокашницы из школы Святого Павла боялись упоминать Фиби. Может, это она поставляла наркотики?
Я посмотрел на Гулид — она явно думала о том же.
Мы позвонили в Бромли и отправили им фотографию Фиби, чтобы показать Эйдену Бёрли.
Менее чем через час из Бромли перезвонили и сказали, что, возможно, Фиби и есть та самая девушка, которой Эйден продал наркотики — может быть. Мы передали им данные Фиби, но попросили сообщить нам, прежде чем предпринимать какие-либо действия.
— Продолжаем? — спросила Гулид, имея в виду, давай найдём Фиби и припугнём её, вдруг она сразу расколется. Это всегда хороший ход — появиться внезапно, как снег на голову. Но ей всего семнадцать, пришлось бы возиться с присутствием ответственного взрослого, а это всё испортит.
— Что думаешь? — спросил я.
Гулид прикусила губу.
— Давай сначала попробуем надавить на Оливию ещё немного, — сказала она. — Если Фиби действительно поставляла наркотики, хотелось бы знать, почему Оливия её покрывает.
— Может, она не думает, что будут последствия, — предположил я. — Может, рассчитывает, что мама всё уладит.
Гулид вздохнула.
— Глупо на это надеяться, — сказала она.
— Её мама пока неплохо справляется, — заметил я.
— Когда я была маленькой, — начала Гулид, — мы жили в огромном доме с мраморными полами и слугами, которые их мыли. Я помню эти полы, можно было взять ковёр, разбежаться и прокатиться по коридору прямо в столовую. В гараже стояло пять машин, включая красивый ярко-зелёный «Мерседес», и каждое утро отец садился на заднее сиденье этого «Мерседеса», и его везли на работу.
Гулид поправила хиджаб.
— А однажды утром мама разбудила нас всех и усадила в этот самый зелёный «Мерседес», и отец повёз нас в аэропорт. На следующий день я проснулась в гостинице у Юстон-роуд. Нас было семеро в двух комнатах, и в туалете воняло. — Она сделала пометку в ежедневнике. — Мой отец был важным человеком ровно до того самого дня, когда стал никем. Власть в материальном мире преходяща.