Я с достоинством ответил, что провёл предварительную оценку по «Соколу» и не обнаружил ничего, что указывало бы на то , что тут происходило что-то сверхъестественное.
— Слава богу за это, — сказал Сивелл. — В таком случае можешь пойти с Гулид и проследить, чтобы с ней ничего странного не случилось.
Сивелл, как и большинство старших офицеров, осведомлённых о Безумстве, может быть и не любит, когда я использую слово на букву «М», но они не собираются игнорировать то, что может повлиять на ход расследования. Это понятно. Можно не хотеть признавать тот факт, что восемьдесят процентов детоубийств совершают родители, но ты всё равно сделаешь скорбящих маму и папу главными подозреваемыми, пока не докажешь обратное.
— На самом деле, — сказал он, — я назначаю тебя лично ответственным за то, чтобы с ней ничего странного не случилось. Если ты не можешь этого гарантировать, я хочу, чтобы твой босс занялся этим вместо тебя, понятно?
— Да, шеф, — сказал я.
Гулид всегда утверждала, что пошла в полицию на спор. «Моя сестра поспорила со мной, что я не отправлю анкету, — сказала она, когда мы разбирались с делом о призрачных «БМВ», — но я не думала, что меня примут». Когда я спросил про обязательное собеседование, она сказала, что ей просто нечего было делать в тот день. «Что подумали твои родители?» — спросил я. «Они посчитали стартовую зарплату немного низкой». «А твои друзья?» — спросил я, и Гулид сменила тему.
Гулид была одной из немногих избранных Сивелла, одной из его Валькирий. И он был полон решимости продвигать её по карьерной лестнице. Отправить её проводить сложное интервью вроде того с Оливией Макаллистер-Темз было частью испытания, закалки, а частью выражением доверия.
Тайбёрн жила в километре к востоку от «Уан Гайд-Парк», сразу за Шепердс-Маркетом, в пятиэтажном доме эпохи Георгов, чьи элегантные пропорции заставили бы даже самого закоренелого канадского девелопера прослезиться при виде такой красоты — непосредственно перед тем, как выпотрошить здание и заполнить его последним словом из мира безликих интерьеров. Я не мог представить, чтобы Тайбёрн пошла на такое, ей нужна была связь с прошлым, со старыми институтами и традициями города, она считала это своим наследием по праву рождения.
Я позвонил в дверь, и пока мы ждали, мы с Гулид затянули вечное лондонское нытье.
— Посмотри на это место, — сказала Гулид.
— Знаю.
— Сколько по-твоему?
— Восемь миллионов, — сказал я, — Последний раз когда я смотрел.
— Некоторым везёт, — сказала Гулид, на что мой ритуальный ответ был бы «Еще бы!» Но тут входная дверь открылась, и леди Тай посмотрела на нас так, будто мы пришли с яркими буклетами и миссионерским рвением уговорить её сменить поставщика электричества.
Я позволил Гулид вести все разговоры, я хорошо умею работать с коллегами.
Когда леди Тай привела нас на кухню, Оливия сморщила нос и бросила вопросительный взгляд на мать, которая одернула её взглядом исподлобья.
Оливия Макаллистер-Темз была бледной, гораздо светлее меня, с каштановыми волосами, которые спадали естественными локонами, ради которых моя мама пожертвовала бы первенцем. От матери ей достались глаза глубокого коричневого цвета с розоватыми уголками, как у кошки. На ней была огромная янтарная регбийка, доходившая почти до колен, джинсы и фиолетовые шлёпанцы. Рядом с Оливией сидел белый мужчина средних лет, которого леди Тай представила как её адвоката. Он вежливо поднялся, когда мы вошли, и пожал нам руки. Оливия — нет. Мы все сели за кухонный стол.
Вне Лондона современные полицейские предпочитают проводить допросы без стола, так проще считывать язык тела и записывать его на камеру, если между тобой и собеседником нет исцарапанного сигаретами куска ламинированного ДСП. Я задумался, знает ли об этом леди Тай, и поэтому мы не в гостиной, или она просто не хочет, чтобы я рылся в её коллекции блю-рей.
Гулид передала мне бланк для показаний, и мне пришлось рыться в карманах в поисках приличной ручки. Большинство показаний пишутся от руки, поэтому стоит быть придирчивым к пишущим принадлежностям и вырабатывать беглый почерк, я, если что, пользуюсь «Мицубиси Уни-Бол».
Мы начали с «предупреждение плюс два», сначала до смерти пугаем допрашиваемого обычным предостережением — «Вы не обязаны ничего говорить...» — а потом, когда он уже уверен, что его сейчас потащат в камеру, добавляем, «...но вы не под арестом и можете уйти в любой момент». Адвокат важно кивнул, когда Гулид зачитала это, Оливия уставилась в стол, а леди Тай кисло улыбнулась на словах «можете уйти».