— Точно он, — сказала Ванда.
Я показал ей похожие юношеские снимки Мартина Чорли и ещё пары предполагаемых «Крокодильчиков», но она никого из них не узнала. Зато Ванда уверенно опознала на современной фотографии Джеффри Уиткрофта, доктора философии, бывшего волшебника и преподавателя теологии — человека, которому хватило глупости или подлости, чтобы обучать магии втайне от Безумства.
— Вот это как раз и было в них странным, — сказала Ванда. — Он торчал там на большинстве их сборищ.
Ванда добавила, что важно не поддаваться мистике вокруг обеденных клубов.
— Это как обычная субботняя ночь в центре Рединга, только завёрнутая в кучу денег, — сказала она. — Ну, у большинства из них... не у этой компании... А! — Она остановилась и постучала по столу, — «Крокодильчики», вот как они назывались.
И поскольку Джеффри Уиткрофт заявлялся на большинство этих мероприятий, это хотя бы удерживало студенческие рвотные фонтаны на минимальном уровне. Хотя от распускания рук всё равно не спасало.
— Как будто снова оказалась на дискотеке в Гринфорде, — сказала она.
— А как вы поняли, что они занимаются магией? — спросила Гулид.
Потому что народ сыпал заклинаниями на протяжении всего ужина, особенно люксом, которому, это вам кто угодно скажет, учатся в самом начале. Ещё была игра, в которой каждый участник создавал верлайт, а потом считал, сколько рюмок сможет опрокинуть, удерживая его.
Она не узнала молодого Мартина Чорли или Альберта Прайса. Ванда честно признала, это не значит, что их там не было. Официанткам на таких мероприятиях главное — получить максимум чаевых и минимум домогательств.
— Но вы не видели Джереми Бомонт-Джонса после Оксфорда? — спросила Гулид, возвращая нас к делу.
— Нет, простите, — сказала Ванда. Но когда мы показали ей фотографии Фиби, Оливии и Кристины, она вздохнула и сказала, последние две точно бывали здесь. Она не знала Кристину по имени, но имя Оливии запомнила, пришлось вызывать её мать, чтобы та забрала дочь.
— Почему? — спросила Гулид.
— Вы видите, где мы находимся? — спросила Ванда. — Вы знаете, что стояло здесь до того, как начали вешать людей за закрытыми дверями? Вы знаете настоящее название этого места?
— Тайберн, — сказала Гулид. Очевидно, она слушала меня внимательнее, чем я думал.
Ведь в стародавние времена, когда Оксфорд-стрит была дорогой Тайберн, а город только начинал своё безумное шествие на запад, застраивая всё вокруг желанным красным кирпичом и штукатуркой, это был главный путь из Лондона к деревушке Тайберн, что лежала чуть дальше, где дорога пересекала реку.
Осуждённых грузили на телеги в Ньюгейтской тюрьме, и они медленно тащились по улицам Лондона, мимо трущоб Сент-Джайлза, пока не выходили на длинную прямую дорогу, ведущую в поля, к Тайбернскому древу.
А Тайбернское древо было местом оживлённым. Ведь рынки тогда были свободными, дом англичанина — его крепостью, а то, что сходило за закон и порядок, в основном поддерживалось частными лицами. Аристократия жила в страхе перед лондонской толпой и, чтобы держать массы в узде, следила, чтобы кража хлеба или хозяйского белья каралась смертью.
И они шли сюда толпами — несчастные парни и девушки, местные и пришлые из Йоркшира, Корнуолла и Беркшира, из Стратклайда и графства Клэр. Кто-то плакал, кто-то держался вызывающе, а большинство были вдребезги пьяны, ведь вся эта скорбная процессия из Ньюгейта то и дело останавливалась подзаправиться.
— Это была последняя остановка, — сказала Ванда.
Последний глоток под раскидистым каштаном, возможно, шанс облегчить душу избавившись от секретов или того, что не унести с собой в могилу. Так «Каштан» стал хранилищем последних даров.
Или последнего подношения — традиция, идущая с тех времён, когда река текла свободно и её бог ходил среди людей.
Джонатан Уайлд отправился к дереву весной 1725 года. Я задумался, не здесь ли он оставил свой последний гросбух? И если так — совпадение ли, что Кристина Чорли и Рейнард Фоссман встретились именно здесь?
Совпадение, подумал я. Как же.
И я спросил о Рейнарде.
— О да, Рейнард, — сказала Ванда. — Мы всё знаем о Рейнардах.
— Мы? — переспросил я.
— Моя семья, — ответила Ванда. — Мы всё знаем о нём.
— Вы сказали «Рейнарды», — заметила Гулид. — Во множественном числе.
— Он и его семья, — добавила Ванда. — из Франции. Это целая династия Рейнардов.
И поскольку в моей работе лучше всё уточнять, я спросил: