— А превосходно это шампанское! — воскликнула Альбертина, ударяя по стакану, чтоб вспенить пино. — Знаешь, мама, оно мне напоминает то, которое мне присылал князь Чемизаков… пожили мы тогда… чудная была жизнь…
— А помнишь графа Клопотенского? Тогда у нас была карета… вот когда я вдоволь каталась… Мы обедали три раза в день в гостинице…
— Вы обедали три раза в день! — вскрикнул Кюшо в изумлении. — Это своего рода способность.
— Мама вам говорит, что мы завтракали, обедали и ужинали в ресторане, выходит, что мы три раза в день ели, что равняется трем обедам. Счастливое было время!
— Так у тебя была карета, Альбертина?
— Что же тут удивительного, надеюсь, это было не в первый и последний раз. Но когда буду иметь свою собственную карету, то уже не позволю госпоже Гратанбуль выделывать по-старому штуки….
— Что ты говоришь, что же особенное выделывала я в твоих экипажах?
— Боже мой, маменька, вы сами знаете что, я возила вас потому только, что вы уж очень любили ездить в карете, но как только я где-нибудь выходила и вы оставались одна, вы тотчас же начинали играть с кучером в карты.
— Я тут не нахожу ничего дурного, но это не нравилось князю, вы не поверите, как это повредило мне в его мнении.
— Полно болтать-то, велика фигура, твой князь, вспомни, как его возили каждый вечер от нас полумертвым от пьянства, прислужники из ресторана тащили его в карету.
— Да разве дурно напиваться, почти все знатные иностранцы, которых я знаю, позволяют себе это развлечение. Английские лорды также не лишают себя…
— И, наконец, — возразил Дюрозо, — госпоже Гратанбуль вовсе ни к чему осуждать пьянство.
— Что он говорит?
— Учите вашу «Свадьбу Фигаро»!
— А вы старайтесь мне подсказывать, вместо того чтоб спать в вашей норе, как это с вами часто случается.
— Я сплю только тогда, когда ты играешь, мой милый, я не виновата, что ты производишь на меня такое действие.
— Госпожа Гратанбуль, я вам не отвечаю, я слишком уважаю ваш парик.
— Я полагаю, мой парик много лучше твоих полос, которые очень похожи на кустарники.
— Ну, полно, не сердись, мама, — вмешалась Альбертина, — и не трогай волос Дюрозо, а то сама попадешься…
— А зачем же ты мне говоришь глупости насчет твоих экипажей… как будто я не умею себя держать.
— Я вам не говорю глупостей… но я повторяю, что мое расположение к вам и желание вам делать приятное не раз причиняли мне много вреда. Например, в тот день, когда я получила приглашение на завтрак к богатому оружейнику в Марселе… к человеку, которого все называют миллионером… из жадности вы потребовали, чтоб я везла с собой вас, и я имела глупость на это согласиться.
— Ну, если этот господин и миллионер, так что же из этого, что значит миллионеру накормить лишнего человека за своим завтраком. Мне рассказывали, что там едят разные редкие вещи и пьют ливанское вино. Я и подумала вот как вкусно, вот деликатес — турецкое вино, ну как не поехать.
— Вы ошибались, госпожа Гратанбуль, Ливанская гора не в Турции, а в Палестине, в Ливане находятся Кальвер, Фавор, гора Кармель.
— Не знаю, было ли это вино с горы Карамель, но оно было только совсем не сладкое, оно горчило, но все-таки я очень довольна, что его пила.
— Ах, мамаша, ваше обжорство наделало мне много бед, этот миллионер позвал меня одну, а я ему привезла гостей.
— Довольно, довольно…
— Это, верно, его рассердило, с тех пор о нем ни слуху ни духу нет.
— Но ты не досказала, дело в том, что с нами была собачка, без умолка лаявшая, ты сама захотела взять ее с собой. Очень может быть, что господин этот не любит собак и за это на тебя рассердился.
— Это мило, — вскричала Зинзинета, — о, бедный ружейник! Воображаю, какой для него был приятный сюрприз!
— Какая жалость, что тут нет рояля, я сегодня могу петь. Пуссемар, моя крошечка, возьми свою скрипку.
Да, да он нам сыграет вальс!
— Я не знаю никакого вальса.
— Нет, ты играешь вальс из «Газели».
Пуссемар отправился за своим инструментом.
Все дружно и шумно встали из-за стола. Благородный отец принялся декламировать роль Мизантропа, останавливаясь время от времени перед некоторыми стульями, к которым он обращал свою речь.
Монтезума оставил «Дезертира» для говорящих картин, сообщив, что намерен танцевать Леандра, Дюрозо и Зинзинета запели дуэт Пикоро и Диего. Элодия залилась: