Еще ближе к состоянию предполетной подготовки ее подтолкнул Даня, выдыхая внезапно:
— Придется убрать сладкое из рациона. Лишний вес снижает скорость.
Есеня ощущала себя ни в чем неповинной мухой, мирно потирающей лапки сидя на подоконнике, которую неслабо так приложили мухобойкой. Один отточенный удар и от нее не осталось ничего кроме мокрого пятна и пары крылышек.
— Да как ты смеешь, я не толстая! — она готова была броситься на него в ярости, если Миронов не прекратит издеваться.
— Я и не говорил, что ты толстая, я сказал, что ты медленная, — беззаботно отвесил Даня, не поднимая на нее глаз.
В зале своим чередом шли занятия, храм высотой в два этажа с неизменным запахом резины и старой краски радушно размещал под высокими сводами всех, кто желал приобщиться к здоровому образу жизни. Неудобный факт для Есени — в пустом зале убийство совершить было бы проще.
— Тебя на замерах уделала первокурсница из стана Зубкова, — он это констатировал без эмоций в голосе, напрасно строя вид, что этим до глубины души озадачен. — Это никуда не годится.
Владимир Семенович едва не светился ярче прожектора на тех замерах, словно самолично обогнал Есеню на финише. От него она тогда не удостоилась даже оскорблений, хватило только надменного взгляда и раздражающего до последней фибры души цоканья. В унисон с ним зацокала и его беговая свора, тихо переговариваясь за спиной Вишневецкой.
— Ну. может она пусть тебе подиум и завоевывает?
Она удостоилась мимолетного взора Миронова, в котором красноречиво читался отрицательный ответ. Он и сам был не в восторге от команды и, в частности, от самого Зубкова, но вслух этот никак не комментировал. Есеня не знала, откуда в нем столько рвения доказывать кому-то, что в ней есть потенциал и его вполне реально из нее выжать. Разумеется, романтизировать это Вишневецкая не собиралась, ведь прекрасно осознавала, что больше Даня пытается что-то упорно доказать самому себе, а она лишь удобная возможность для достижения личных целей.
Не то чтобы ее это хоть в малой степени ранило или надрывало душу, но ощущать себя вещью пригодной для использования удовольствия было мало. Она и до этого не питала иллюзий по поводу их совместных тренировок, но теперь все стало казаться чуть более простым для понимания.
— Ох, как же ты бесишься, когда не можешь в чем-то преуспеть.
Его слова ножом прилетели в спину, прорывая сквозь ребра путь к живым тканям. Есеня, оторопев, замерла на месте, не зная, какой ответ на такое идиотское утверждение будет считаться адекватным.
— А ты сам с чего завелся-то? — разводя руки в сторону, поинтересовалась Сеня.
Ее одолело то самое чувство, когда сердце проваливается в пятки и стучит там громко и требовательно, тщетно стараясь отвлечь от раздражителя внимание. С лица Есени медленно сползла краска, когда Даня в три размашистых шага сократил между ними расстояние и навис над ней всем своим немаленьким существом, выдыхая приторно-спокойное:
— У нас соревнования в эти выходные, а я не уверен, что ты даже круг потянешь.
— Боишься себе репутацию испортить? — прозвучало это резче, чем она рассчитывала. Видимо, десятки часов, проведенных в зале с ним наедине, развязали язык.
— При чем тут я? — не сбавляя тона, перехватил Миронов. — Ты же сама себя подставляешь. Я свое в соревнованиях уже отучаствовал.
Весь месяц каждый божий день они виделись с Даней на пробежках в шесть утра, а затем встречались после пар для полноценной тренировки, и такая блажь как отдых была недоступна Есене даже по выходным. А теперь по мере приближения соревнований он намеревался вмешаться еще и в ее рацион, лишая последних радостей в жизни — булок и шоколада. Эта сатанинская потребность выжимать из нее максимум на Есене сказалась только животной усталостью и желанием подвесить себя в один прекрасный день на канате.
— Так что избавляйся уже от своих запасов в рюкзаке, — пригрозил Даня, — и маме своей передай, чтобы не подкармливала.
Последней фразой он поставил жирную точку в их диалоге, не желая разводить полемику на пустом месте. Миронов вообще во всех своих приказах был непреклонен и никаких компромиссов не терпел — либо, как он сказал, либо никак. Есене же, в которой матерью природой стальной стержень был заложен ржавый и тонкий, оставалось только безропотно ему подчиняться, изредка находя в себе смелости выдать что-нибудь эдакое в ответ.
— Помру с голоду до твоих драных соревнований, сам виноват будешь.
Его лица тенью коснулась насмешливая улыбка, которую он скрыл, намеренно оборачиваясь к ней спиной. Мироновские манерные жесты заставляли чайник внутри Есени кипеть с такой силой, что крышка с бряканьем подпрыгивала.