— Пошел ты, понял? Я не по малолеткам.
Миронов это бросил больше шуткой, чем всерьез, хоть и придерживался мнения, что Краеву стоило бы научиться фильтровать базар. Когда между мозгом и языком отсутствует перегородка, общение с людьми становится внезапно не таким легким занятием. Особенно с незнакомыми.
— Не такая уж и малолетка. Сколько ей? Лет двадцать? Говорю же — самый сок.
— Рот свой завали, Краев, — беззлобно бросил Даня, — без тебя разберусь.
— Ну, а отец твой как? — поинтересовался он, прикуривая сигарету. На предложение последовать по его примеру Даня отрицательно покачал головой. Накурился уже, хватит.
— Все успокоиться не может, — хмыкнул Миронов, — думает, что я так свой максимализм демонстрирую. Ждет, когда я наиграюсь в учителя и пойду на второе высшее.
— А ты пойдешь?
— А хрен его знает, — Даня безразлично пожал плечами, — может и пойду, правда пока такого желания не возникает.
— Ну, хоть в средствах он тебя не ограничил.
— Он, конечно, моих взглядов не поддерживает, но свято убежден в том, что от меня отворачиваться нельзя. Продал мне эти вшивые акции за бесценок, лишь бы было на что жить. Это в нем так чувство вины воет, ну знаешь, воспаленный отцовский инстинкт.
— Все еще думает, что ты после травмы не отошел?
— Нет, это в нем и до нее было, — отмахнулся Даня, — просто не так явно выделялось.
Поднимать эту тему снова ему совсем не хотелось, не срослись еще некоторые раны на душе. А о проблемах его так и вовсе знали лишь скромные единицы, и Леха был среди них. К сожалению или к счастью, только этот медведь с душой нараспашку умудрился не гиперболизировать ситуацию Дани до масштаба катастрофы и просто отнесся к этому с пониманием.
— Курить-то хоть давно бросил? — перевел Краев тему разговора, за что Миронов был ему бесконечно благодарен.
— Полгода уже ни одной в рот не брал, — самодовольно кивнул он в ответ, — даже попыток не делал.
— Вот это я уважаю. Сказал — сделал. Настоящий мужик!
Между ними воцарилась уютная тишина, нарушаемая лишь бестолковым жужжанием толпы на стадионе. Вишневая уже по традиции выдохлась на пятом круге и перешла на неторопливый шаг, стирая со лба проступившую от усердия испарину. Чего в ней было не отнять, так это стремления выжимать из себя все по максимуму, пока совсем плохо не станет. И хоть Даня подобного не одобрял и выступал за умеренность в любом деле, сегодня останавливать ее он не собирался.
— Слушай, тут мы по-тихому притаранили пару бутылок, — шепнул Леха заговорщицким тоном, — приезд отметить. Ты как, с нами?
Даня в ответ натянуто улыбнулся, потирая кулаки.
— Рад бы, но завтра старты в десять.
— Ой, блин, это мне говорит человек, который перед чемпионатом "Джека" с текилой мешал. Да ладно, брось, там же хорошая компания собирается, никаких тебе старперов со свистками.
Наверное, каждого такая ситуация подводила к короткому диалогу со своими шизофреничными вторыми Я, одно из которых подбивало согласиться, а второе — яростно доказать, что ты выше этого и способен избежать соблазна. В спорах обычно верх брала та из сторон, которая толковых аргументов не приводила и советовала только послать все к чертям и забить на последствия.
Есеня по природе своей была закоренелым домоседом, который отрицал любое другое место для ночлега кроме собственной кровати со знакомым запахом порошка и продавленной подушкой. Организм у нее до того не привычный к смене декораций мог только инстинктивно выталкивать ее прочь из сна и заставлять безжизненной уставшей куклой с ватными конечностями смотреть стеклянными глазами в потолок.
Даня сегодня тренировку завершил на удивление быстро, объясняясь с ней весьма пространственно, а после и вовсе куда-то свалил, оставляя ее на попечение самой себе. Миронов поступил стратегически верно: бежать ей с этой базы все равно было некуда, она и пытаться бы не стала, не настолько смелая.
И если поначалу мысль о полной свободе действий приводила ее в немой восторг, когда же она осталась абсолютно одна среди толпы незнакомцев, единственный вариант для нее был — вернуться в комнату, обнять тетрадь с конспектами и усердно учить, пока глаза от усталости не начали слипаться.
Но организм, как оказалось, та еще тварь, и просто взять и забыться глубоким сном отказывался. Мышцы действовали против воли, напрягаясь всякий раз, стоило ей только закрыть глаза. Дошло почти до абсурда: когда в комнате погас свет, из длинных кружевных теней, отбрасываемых на стены березами за окном, начали складываться совсем уж психоделические образы, отбивающие всякое желание засыпать. Так она и замерла в оцепенении в кровати, закусив от досады губу. Мнительность Вишневецкой не знала границ, одной оставаться ей было строго противопоказано.