Пустая коробка комнаты с бледными стенами и жесткой кроватью неимоверно угнетала ее, напоминая больше карцер, чем комфортабельный номер только что после ремонта. Маше следовало бы с меньшим энтузиазмом нахваливать эту дыру, чтобы ненароком не забросать пыль в глаза несведущих посетителей.
Сердце у Вишневецкой заходилось в страстной чечетке всякий раз, когда в коридоре раздавались чьи-то шаги или шепот опьяненных свободой (или не только свободой) студентов, точно таких же прогульщиков-спортсменов как и она.
Есеня попросту не умела радоваться отсутствию занятий и обязательств, не умела заводить без проблем друзей и вообще она была слишком правильной для того, чтобы в два часа ночи шататься по корпусу и ехидно хихикать в темных углах с новоприобретенными знакомыми. А ведь как эти твари достали елозить где-то рядом за стенкой, мешая спокойно (не)спать. Но финальный аккорд в игре на натянутых струнах нервов поставила короткая дробь чьих-то пальцев по ее двери, заставившая в страхе сорваться с места и врубить свет.
Открывшаяся взору картина, заставила Вишневецкую раскрыть от удивления рот и вцепится в дверной косяк, чтобы устоять на месте от прошибающего запаха алкоголя.
— Твою мать, — коротко констатировала Есеня, — да ты в дрова.
Миронов стоял под дверью на одном честном слове, пошатываясь, словно маятник напольных часов — медленно, монотонно и раздражающе. На нем была смятая футболка и, кажется, следы чьей-то помады, но это было совсем не важно. Важно было лишь то, что ему хватило нетрезвого ума припереться именно к ней — к личной панацее от всех проблем.
— Отнюдь, — отмахнулся Даня, активно мотая головой, — половину себя я контролирую.
В опровержение собственных слов он сделал героический шаг вперед и всей своей немалой массой навалился на плечо Сени, утыкаясь носом в шею.
— Ты вишней пахнешь, Вишневая, — его тихий шепот прошелся по верхнему слою кожи, вызывая непрошенные мурашки.
Ничего возбуждающего в этом, однако, не было. Да и думать приходилось о вещах более приземленных, например, о том, как устоять теперь на ногах. Ей невольно пришлось обхватить Даню руками и навалить его тело на стену. Дверь не с первой попытки удалось закрывать только ногой, удерживая Миронова, а заодно и себя от падения.
— А от тебя разит как от ликеро-водочного завода, — бесцеремонно разрушила всю романтику момента Сеня.
Кажется, не зря организм не желал засыпать. Где-то на подсознательном таилось предчувствие, что что-то непременно пойдет не по плану. Теперь ей и подавно сон не грозил, ведь для Вишневецкой ночь обещала быть бурной.
Глава 5
Пока Даня бессовестно проматывал ночь и утро, уткнувшись носом в подушку, Есеня вертела в голове мысль, что она ему ничем не обязана и помогать вообще-то не должна. И будь проклято ее долбанное воспитание, которое не позволило просто захлопнуть перед его носом дверь. За ночь, проведенную скрючившись на стуле, разъяренная часть Вишневецкой жаждала показаться наружу и устроить скандал. Благо, что верх пока удавалось взять той части, что была слишком измотана для конфликта.
Да и что бы она ему сказала, если бы набралась смелости? Что он пьяное недоразумение, которое не умеет вовремя останавливаться? Что тренер из него так себе? Что пора бы повзрослеть? Она догадывалась, что Даня косвенно все это знал и удивлять его будет уже нечем.
На часах девять минут девятого, за окном на мокрых ветках напевали песни птицы, а Есеню так некстати атаковало резкое желание закрыть глаза и провалиться в объятия Морфея. Лечь рядом с перебравшим тренером не позволяла совесть, а еще некая доля стыдливости по отношению к его оголенному торсу.
Нет, она его не раздевала. Справился своими силами.
Честно говоря, она совсем не ожидала подобного от Дани. Конечно, он не являл собой прообраз святого трезвенника, но Есеня до сего момента искренне верила, что совести у него хватит, чтобы не поддаваться искушению хотя бы на соревнованиях. С другой стороны, понять его тоже можно было: будь в ней чуть больше смелости и навыков общения с живыми людьми, сама бы себе давно подыскала компанию с бутылкой. Но опыта у Вишневецкой не было, да и вкус алкоголя ее не особо вдохновлял. А по сему ей просто приходилось теперь пасти этого полуживого буйвола, удостоверяясь, что он по-прежнему дышит.
— Ты бы лучше глаза открыл, Миронов, — посетовала Есеня, потирая переносицу, — у нас соревнования через час.