— При родах умерла. — ответил Нуар и чуть прикрыл глаза. — Из-за меня.
— Как это?! — у меня волосы встали дыбом от одной мысли, что сижу рядом с мужчиной, который сотворил нечто такое, чему не может быть оправдания.
Нуар еще раз вздохнул и допил свое вино.
— Ей было шестнадцать, а мне восемнадцать, когда мы начали встречаться. Ее звали Эола — девочка-ветер. Мой ветерок. Любимая и единственная моя любовь. Я ждал ее два года, не посягал на ее честь до свадьбы. Через два года мы поженились. Знаешь - это так прекрасно жить с самой любимой своей и единственной на протяжении четырех лет. Мы жили только друг для друга. Мы любили друг друга на зависть окружающим. А потом она забеременела. Я носил ее на руках. Я ждал нашего ребенка, как никто, наверное, еще не ждал. — я заметила, как внезапно сжались его кулаки и нахмурились брови. — А потом, незадолго до того, ей разрешиться от родов, я напился с друзьями и братьями от радости, что скоро стану отцом. Она не любила, когда я пил, очень нервничала по этому поводу. А ей нельзя было, а я, дурак, не подумал тогда, что это может быть так опасно. Она закровила, а никого из родни рядом не оказалось. — он на секунду спрятал лицо на скрещенных на спинке стула руках, и я услышала, как заскрипели его зубы. А когда поднялся, глаза его были мокрыми от слез. — Я гулял до утра. Когда приехал домой, полупьяный, она уже не дышала. Лежала в луже крови и два малыша рядом. Один - Эол — еще шевелился, а второй — Зефир — ушел вместе с мамой. Теперь понимаешь, почему я до сих пор ношу траур по ней. По факту, я оказался убийцей своей собственной самой любимой женщины. Я не в состоянии себе этого простить. И знаю, что окружающие тоже осуждают меня за мой поступок.
—А что случилось с вторым твоим сыном, он выжил?
Кружка вина, которую в это время Нуар забрал у меня, чтоб допить, затряслась в его руке и мужчина как-то странно, то ли вздохнул, то ли всхлипнул.
—Выжил, тогда выжил. Очень слабенький был, я два месяца выхаживал его всем самым лучшим, он был последним лучиком, последней надеждой на то, что память о моей любимой будет жить в нашем с ним любимом ребенке. Но у моей родни на этот счет были совершенно другие планы. У моего народа не бывает больных и дефектных. Только это не от того, что они не рождаются. У нас есть судьи крови. Они смотрят малышей, подобных моему Эолу и решают, стоит их выхаживать или нет. Эолу они будущего не дали. Не видели в нем перспективы, как сказал мой старший брат.
Я смотрела, как он говорил, как в этот момент тряслись его плечи и понимала, что так врать нельзя. И мне стало страшно. Неужели он отдал своего родного сына на смерть каким-то шарлатанам, которые за всех решали, будут эти дети жить или нет.
—Ты что, отдал его? — в моем голосе был такое неподдельный ужас, что парень даже оторвался от созерцания чего-то на полу и поглядел на меня.
—Отец и старшие братья держали меня, когда один из судей забирал моего сына из колыбели, — слезы снова потекли по его щекам, — я дрался с ними, пытался отнять своего ребенка, даже раз вырвался, но охранники схватили меня и повалили на пол. Почти час я не видел никого из них. Последнее, что запомнил, как судья вынес моего сына в главную залу, завернутого в белый саван. — он снова уронил голову на руки и я услышала скрежет зубов. — Его отравили молоком с маковым отваром. Сказали, что у меня в тот момент случился инсульт. Последующие три месяца просто стерлись из головы. Потом я пил, много. Мне нельзя было, но я пил, специально, чтобы скорее сдохнуть. Надеялся, что так и произойдет под каким-нибудь забором. Подобно помойной собаке. Не вышло. Одним днем встал, и понял, что не могу так больше. Бросил все дурные привычки и стал жить так, как делаю это сейчас. Появляюсь дома изредка, привожу себя в порядок, лечусь, немного отъедаюсь и снова отправляюсь в путь. Вроде бы и с семьей, но как бы и не с ней. Не могу простить себе того, что сделал с женой и нашими с ней детьми. И не могу простить родне своего сына.
И умолк, уставившись в окно пустым отрешенным взглядом. Теперь настала моя очередь дрожать будто от холода, ибо страшнее зрелища мне не приходилось видеть никогда. Даже вид мертвого Ноа сейчас казался не столь ужасным как то, что представлялось, когда видела этот стеклянный пустой блеск его голубых глаз.
Мне стало его безумно жаль, но я ничем не могла помочь в его беде. Сразу стало понятно его поведение, жесткий характер, нестерпимая вредность и остальные пороки. Просто парень когда-то совершил непростительный проступок и уже два с половиной года занимался только тем, что самоуничтожал себя, не зная, как вымолить хотя бы капельку прощения.