Офицер намотал на руку золотистую косу и ловко отхватил ножом у самого затылка. Встряхнув ее, будто беличью шкурку, улыбнулся:
– Зеер гут!
Хлопнула дверца, машина фыркнула и тронулась с места. Солдаты молча сидели на длинных ящиках. Глаза у них были безразличные. В руках поблескивали автоматы. Машина скрылась за изгибом шоссе, и стало тихо. На обочине чернел позабытый гаечный ключ, а неподалеку от куста, прижав руки к простреленной груди, вниз лицом лежал Соля.
Это бессмысленное и жестокое убийство потрясло всех: до сегодняшнего дня никто не задумывался, что вот так просто можно поднять руку с пистолетом и убить человека. Они видели много убитых, но это другое дело: война, бомбы, пули. Все так же светило солнце, рычали моторы тяжелых грузовиков на шоссе, по небу плыли красивые лохматые облака, а один из них – Соля Шепс уже никогда ничего не услышит и не увидит.
Молча вырыли могилу. Копали на бугре острыми сучьями, найденными поблизости. Дерн обдирали руками. Никто не плакал, не ныл, работали молча. Тело было удивительно легким: его можно было одному унести под мышкой. Девочки сверху прикрыли труп зелеными ветвями. Никто не решался первым бросить ком земли в могилу. И тогда Бэс ладонями стал сталкивать в яму коричневую землю, перемешанную с сучками и желтыми сосновыми иголками.
На невысокий холмик положили ржавый обод от автомобильного колеса и в центр воткнули шест, на отесанном боку которого Сашка Ладонщиков вывел химическим карандашом: «Соля Шепс с Чапаевской улицы города В.». Поставил дату и спрятал карандаш в карман.
Когда двинулись в путь, держась подальше от шоссе, Витька сказал:
– Я вас догоню... – и скрылся меж стволов.
А немного погодя в той стороне, где они похоронили Солю, прогремели подряд три негромких выстрела.
Это Витька Грохотов отсалютовал убитому товарищу из немецкого браунинга, который он вытащил из муравейника,
ГЛАВА ВОСЬМАЯ. ВСТРЕЧА В ЛЕСУ
Гошка Буянов бежал по лесу, пока не выбился из сил. Зацепившись ногой за сломанную елку, он грохнулся на землю и, чувствуя, что сердце вот-вот выскочит из груди, затих. Никакой погони не было. Над головой шевелились островерхие кроны сосен и елей. Попискивали птахи. Бабочка-крапивница уселась Гошке на колено и стала складывать и раскладывать красные с черными точечками крылья. «Ей наплевать на войну, – подумал Гошка. – Живет в свое полное удовольствие... А тут черт знает что такое на белом свете творится!» Отлежавшись на колючей, усыпанной иголками земле, Гошка немного успокоился. Сердце перестало бухать так, что в затылке отдавало, дышать стало легче. Правда, в боку покалывало. Мелькнула было мысль, что ребята погибли, но Гошка эту мысль сразу отогнал. Могли бы тоже убежать. Просто они растерялись, а он сразу сообразил что к чему – и давай бог ноги. Витьке, конечно, туго придется со своим браунингом... Говорил дураку выброси – не послушался, а теперь рассчитывайся за собственную глупость... Гошка слышал один выстрел, немного погодя второй. Это было в той стороне, куда повели ребят. В кого стреляли?
Можно было бы забраться на высокое дерево и оттуда посмотреть, но Гошка свой бинокль оставил в лесу. Еще найдут немцы в рюкзаке бинокль и подумают, что он партизан. Гошка даже ребятам ничего не сказал, просто взял и оставил бинокль под ореховым кустом. Пусть зайцы в него смотрят.
Вытащив из штанов колючку, которую он подхватил во время бегства, Гошка не спеша зашагал по лесу. Башмаки его совсем расползлись, рубаха и штаны в дырках, голова чешется. Последний раз в бане он был до войны. Это сколько? Уже скоро два месяца? Или три? Он уже потерял счет времени. Когда он обедал? Вчера в это время. Да и разве это обед: кусок черствого хлеба и кружка горячего кипятку без сахара! Вспомнив про обед, Гошка пожалел, что нет рядом Сашки Ладонщикова. Этот быстро бы чего-нибудь сообразил. Сашка носом чувствует, где лежит съестное.
* * *
– Где-то я видел этого шпингалета... – сквозь сон услышал Гошка. Он открыл глаза и вскочил на ноги: вокруг стояли хмурые небритые люди в военной форме, но без знаков отличия. У некоторых в руках карабины и автоматы. Всего человек пятнадцать – двадцать.
– От немцев тикаешь? – спросил высокий, с рыжеватой закурчавившейся бородой. У него на груди автомат, сбоку на ремне – пистолет. Чувствовалось, что он здесь старший.
– Здравствуйте, Анатолий Васильевич, – сказал Гошка, улыбаясь. В рыжебородом он узнал капитана Никонова, того самого, который взял их на маленькой станции в теплушку.
– Я же говорю, что тебя знаю, – улыбнулся Никонов. – А где твоя компания?
Гошка отряхнул со штанов сухие иголки и землю, поднял пустой рюкзак.
– Даже не слышал, как вы подошли, – сказал он,
– Еще девчушка с вами была... Люся, кажется?
– С нами две было.
– Добрались до города? Гошка кивнул.
– Там остались, что ли? – допытывался капитан.
– Погибли они, – сказал Гошка. – Немцы на шоссе расстреляли... Собственными глазами видел. Один я спасся.
– Повезло, – заметил худощавый боец. Он был в галифе, гимнастерке и без сапог.
– Что им ребятишки-то сделали? – сказал пожилой боец с усталым лицом и красными глазами. – Озверел фашист! – Где это было? – спросил Никонов.
– Там... – неопределенно махнул рукой Гошка. – Окружили нас и повели на шоссе.
– Помните, товарищ капитан, утром стреляли? – вспомнил босоногий боец. – И точно, где-то на шоссе.
– Выходит, прочесывают лес...
– У нас три гранаты осталось, товарищ капитан, – сказал босоногий боец. Рискнем? За детишек-то?
– Фашисты давно уехали, – вмешался Гошка. – Собственными глазами видел.
– Славная эта девочка Люся... – Капитан отвернулся и посмотрел на солнце. – До ночи еще километров десять пройдем. Скорее бы к своим... А там заряжающим пусть ставят к пушке!
– Можно, я с вами? – попросился Гошка.
– Как же ты свою команду-то не сберег? – покачал головой Никонов.
– А где старшина Федорчук? – спросил Гошка. – А другие?
Капитан внимательно посмотрел на него, на скулах заиграли желваки.
– Ты, я гляжу, вострый стал... И глаза у тебя какие-то беспокойные, будто совесть нечиста... Впрочем, оно и понятно, – вздохнул он. – Я тоже чувствую себя в ответе за всех... Федорчук погиб. И Трифонов, и Киселев, и много-много других... До сих пор удивляюсь, как я жив остался.
– Товарищ капитан, слышите? – сказал боец. Издалека донесся гул канонады. Иногда он пропадал, а потом снова возобновлялся.
На худощавом, осунувшемся лице капитана появилась улыбка и тут же исчезла.
– Наконец-то зацепились, – сказал он. – Ох, я неприятная это штука отступать! Ну ничего, еще будет и на нашей улице праздник!
Бойцы заметно оживились, разом заговорили. Хмурые бородатые лица потеплели.
– Через два дня солдатский борщ будем у своих наворачивать!
– У меня кишка кишке на скрипке серенады поет...
– Братцы, а как там нас, окруженцев, встретят? Читали немецкие листовки? Эти гады пишут, что окруженцев расстреливают.
– Как будто мы виноваты!
– А ты верь фрицам...
Никонов зашагал по жесткому седому мху прямо на гул канонады. Остальные потянулись за ним. Гошка заметил, что некоторые прихрамывают, у других перевязаны руки, головы. Капитан так ничего и не ответил: берут они его с собой или нет?
Гошка решил больше не спрашивать, а идти за бойцами, и все. Последним шел рослый светловолосый боец с забинтованной головой. Сквозь грязную повязку проступала кровь. На плече автомат.
К вечеру канонада стала громче, отчетливее. Тысячи далеких молотов били по тысячам наковален. Над лесом пролетали самолеты. И наши, и немецкие. То и дело завязывались воздушные бои. Трассирующие пули вспарывали вечернее небо. Наблюдать за боем было невозможно: мешали кроны деревьев.
Перед заходом солнца десяток наших бомбардировщиков разгрузился над шоссе. От тяжелых взрывов вздрагивала земля, с деревьев сыпались иголки и сучки.