Они шли по широкой улице, держась в тени деревьев. Окна комендатуры были прикрыты ставнями. Из-под них пробивался свет. У крыльца стоял часовой. Они бы его и не заметили – он слился с тенью от дерева, но часовой пошевелился, чиркнул зажигалкой и прикурил. Маленький огонек выхватил из темноты пол-лица, зеленую пилотку.
Витька сжал Верочкину руку и прижался к забору. Часовой в любую минуту мог увидеть их. И в этот момент луна предательски вышла из-за облака и осветила улицу.
Часовой что-то вполголоса запел, повернулся к ним спиной и пошел за угол дома. Витька, держа девчонку за руку, быстро зашагал дальше. Из-под ног шарахнулась кошка.
До избы они дошли без всяких приключений. Оставив Верочку под высоким тополем, Витька отворил калитку и пошел по узкой тропинке к крыльцу. Сначала он постучал в дверь, но никто не отозвался. Сильнее стучать Витька не стал: с дороги могут услышать. Он подошел к окну и костяшками пальцев забарабанил в стекло. Колыхнулась занавеска, и замаячило чье-то бородатое лицо. Скрипнув, отворилась форточка.
– Кто там? – спросил глухой голос.
– Дядю Кондрата...
– Портки надену и выйду, гроб с музыкой, – сказал бородач.
Дядя Кондрат вышел босиком, в белой нижней рубахе и незастегнутых штанах. От него несло табаком и луком.
Витька все в точности передал, что просил Седой. Кондрат молча выслушал и вздохнул. Могучая грудь колыхнула рубаху.
– Повесили Федьку... царствие ему небесное. – Кондрат нагнулся и посмотрел Витьке в лицо. – Где-то я тебя видел?
– Я нездешний, – сказал Витька.
– Значит, это Тишкина работа, гроб с музыкой! Ну, дай срок, я его собственными руками, гниду, задушу! Он отправил на тот свет и Спиридона Громова, и Надюньку Кузнецову. Продажная шкура... А с виду такой тихонький, ласковый, гроб с музыкой!
– До свиданья, – сказал Витька.
– Погоди... – немного успокоился дядя Кондрат. – Переночевать-то есть где?
– Нельзя мне здесь, – ответил Витька. – Меня полицай Семенов знает.
– До этого выродка тоже дойдет очередь!
– Я пойду, – сказал Витька, озираясь – его пробрал озноб, – а у немцев есть тут овчарки?
– Из райцентра привозят этих зверюг, а здесь нету.
– Это хорошо, – сказал Витька.
– Дай бог тебе здоровья, сынок.
– Дядя Кондрат, если можно, дайте немного хлеба! – попросил Витька.
– Пойдем в избу, – спохватился Кондрат. – Накормлю, тем бог послал.
Витька оглянулся и вздохнул.
– Не один я.
– Так зови и его, гроб с музыкой! Витька сбегал за Верочкой и привел ее. Дядя Кондрат посмотрел на нее и спросил:
– Сестра?
Витька не успел ответить.
– Ага, – опередила Верочка.
– То-то, гляжу, вы похожи, – сказал дядя Кондрат. – Оба чернявые, чисто цыганята.
Витька и Верочка так и прыснули.
– Знать, еще душа держится в теле, ежели хихикаете, – заметил дядя Кондрат, отворяя дверь в избу.
В потемках он нащупал на шестке коробок и зажег керосиновую лампу, но, видно вспомнив про светомаскировку, тут же задул.
– Давеча Гришке Попову в окно из карабина шарахнули, – сказал дядя Кондрат.
Он стащил с кровати одеяла и, кряхтя, занавесил окна. И лишь после этого зажег лампу и поставил на пол.
– Умыться бы, – вздохнула Верочка.
– Я посвечу, – дядя Кондрат взял лампу, и они вышли в сени, где висел рукомойник.
Когда вернулись в избу и сели за стол, Витька наконец узнал девчонку... Он вспомнил темную улицу, старую часовню, ярко освещенный гастроном и тоненькую фигурку девчонки с большой сумкой в руках. Три отважных разбойника в масках, вооруженные с головы до ног, окружили ее. Да, это была она, та самая девчонка, которая сама отдала им булки, кошелек и мелочь, что осталась в сумке. И еще просила, чтобы ее немножко зарезали, иначе тетя не поверит, что ее ограбили настоящие бандиты.
Она похудела, вроде бы глаза стали больше, но это была она.
– Ты что на меня уставился? – спросила девчонка.
– Я на икону смотрю, – сказал Витька, поднимая глаза. Над головой девчонки тускло мерцала большая икона в окладе – богоматерь с младенцем. Хорошо, что они были в масках... Вот было бы дело, если бы она его сейчас узнала.
– И вовсе не на икону – на меня ты смотрел... – Девчонка почуяла что-то неладное.
– Уж и посмотреть на тебя нельзя? – усмехнулся в бороду дядя Кондрат.
– Видите, теперь отворачивается! – сказала девчонка. – Я страшная, да? У меня нос в саже?
– Чистая...
– Нет, ты скажи, почему на меня так смотрел?
– Отвяжись! – сказал Витька. – Я вообще на тебя больше смотреть не буду.
– Дедушка, вы слышали, как рвануло? – спросила Верочка.
Витька метнул на нее сердитый взгляд и тихонько показал кулак.
– Громыхнуло где-то на путях, – сказал старик. – И зарево в окно ударило. Партизаны орудуют... Привыкшие мы к грохоту, гроб с музыкой!
– А мы думали, все в поселке слышали, как ты эшелон...
– Дедушка, а сколько вам лет? – поспешно перебил девчонку Витька.
Старик удивленно посмотрел на него.
– Какой любопытный... У меня уже внучата вровень с вами.
На печи кто-то завозился. Отдернулась занавеска, и выглянуло заспанное старушечье лицо.
– Кто это у тебя, Кондрат? – спросила женщина. – Ребятишки какие-то...
– Где у тебя снедь-то?
– Будто не знаешь? В чулане... Гляди, горшки с молоком не опрокинь, как давеча, медведь косолапый!.. Чьи ребята-то?
– Да ты спи, – сказал дядя Кондрат.
Старуха зевнула и снова спряталась за занавеской. Кондрат вышел в сени и скоро вернулся с хлебом, кувшином молока, солеными огурцами, окороком. Все это он прижал к своей широкой груди.
Верочка подбежала к нему и отобрала кувшин, который готов был выскочить у Кондрата из рук.
Ребята принялись уписывать за обе щеки. Старик молча смотрел на них, и глаза у него были грустными. Только сейчас Витька заметил, что дядя Кондрат весь седой, лицо в морщинах.
– Два сына на фронте, – сказал он. – Живы ли?
– Живы, дедушка, – уверенно сказала Верочка. – Честное слово, живы!
– Дай-то бог...
Верочка рассказала, как они прятались от немцев в угольной куче под вагонеткой. Рассказывая, она ухитрялась откусывать по большому куску хлеба и запивать молоком.
А попала она на станцию так: с одной знакомой девушкой пошла в лес за земляникой, она набрала целое лукошко. Вышли на дорогу, а там машина за машиной идут... Одна остановилась, выскочил немец и отобрал лукошко с ягодами. А Тане, знакомой из деревни, велел в кузов забираться. По-русски-то он не может – руками показал... Таня заплакала, ей уже семнадцать лет, и забралась. Машина тронулась, ну и она, Верочка, на ходу вскарабкалась... Не бросать же знакомую в беде? А на станции они потерялись; когда стали людей загонять в вагоны, она под вагонетку и юркнула... А там...
– Дальше все ясно, – перебил Витька, которому надоела ее болтовня.
– Таню жалко, – погрустнела Верочка. – Она такая красивая, добрая... У нее родинка на лбу, как у индианки... А волосы черные, а глаза...
– Про Таню потом, – сказал Витька. – Ты молоти, что тебе на стол поставили. Да, гляди, не подавись...
– Молоти... Подавись... – поморщилась Верочка. – Ну и лексикончик у тебя! Где ты слова такие выкапываешь?
– А теперь куда? – выручил из неловкого положения Витьку дядя Кондрат.
– К своим, – сказал Витька. – На ту сторону.
– Через фронт?
– Придется.
– Вас же, как куренков, перестреляют...
– Все равно пойдем, – сказал Витька. – Не пропадать же нам здесь?
Старик задумался.
Пальцы его, видно по привычке, забарабанили по столу, накрытому рыжей клеенкой.
– Отсюда до передовой верст двадцать, – сказал он. – Слышите, бухают?
Витька уже привык к постоянному грохоту канонады и не обращал внимания. Ночами над лесом занималось багровое зарево. И не потухало до утра. Слышалась канонада.
– Я давно не пила молока, – вздохнула Верочка.