– Нет, – сказала она.
– И на этом спасибо.
– Алла красивая... В нее все влюбляются. А в меня еще никто не влюбился ни разу. Почему так бывает: в одного человека многие-многие влюбляются, а в другого – никто?
– Несправедливо, – согласился Витька. И непонятно было, всерьез он это сказал или иронически.
– Ты почувствовал бы, если бы в тебя кто-нибудь влюбился и скрывал это?
– В меня тоже никто не влюблялся.
– Нет, – живо возразила Верочка. – Ты просто не можешь это почувствовать. Ты грубый. Не ходишь в театр. А если бы почаще ходил, то научился бы чувствовать.
– Это точно, театр виноват... – сказал Витька.
– Когда кончится война, я тебя обязательно в театр сведу. Мы с тобой посмотрим все лучшие спектакли, послушаем оперы...
– И я стану культурным и научусь чувствовать...
– Чувствовать прекрасное, – подхватила Верочка, не замечая его насмешливого тона. – В нашей жизни много красивого, только не все это видят.
– Выдумщица ты, – сказал Витька.
Послышался шум моторов. Все ближе, громче. Витька по звуку определил: «юнкерсы»! Облака все еще пролетали над соснами и елями. Ветер встряхивал остроконечные вершины, пощелкивая листвой, тоненько посвистывал в дуплах. С деревьев долго, с частыми пересадками падали на землю рыжие иголки.
«Юнкерсы» прошли невысоко, но их все равно было не видно. На какое-то время все остальные звуки растворились в мощном металлическом рокоте. Это был предостерегающий грохот надвигающейся грозы, рев пока смирной железной бури, вой разгоряченного металла, готового каждую секунду обрушиться на все живое.
Когда самолеты прошли, Витька поднялся с травы и, глядя в ту сторону, куда они улетели, сказал:
– Любовь, любовь... Какая сейчас может быть любовь?
* * *
Алла и Илья вернулись к ужину. Ординарец что-то шепнул ей на ухо и ушел за стол к бойцам. Алла молча присела рядом с Верочкой и Витькой. На ужин была тушеная картошка с мясными консервами.
Грохотов быстро доел свою порцию, встал из-за стола и ушел к ручью. На Аллу он даже не посмотрел. Впрочем, и Алла не обратила на него никакого внимания. Она задумчиво ковырялась ложкой в алюминиевой миске. Ела Алла без аппетита. Заметив это, Верочка спросила:
– Наверное, десять порций мороженого съела?
– Сто, – усмехнулась Алла.
– Сто порций Илюша в жизнь не купит. Он тут же умрет от разрыва сердца.
– За что ты его не любишь?
– У него рот до ушей, хоть завязочки пришей, – засмеялась Верочка. – И не закрывается.
– Перестань, – оборвала Алла.
– Это хорошо, что ты его защищаешь... Он ведь тебя мороженым угощал и в кино водил.
– Мне не нравится твой тон, – сказала Алла.
– А мне не нравится твой Илюша, – вспылила Верочка. – Ты слепая и глухая... Человек в тебя влюблен, а ты...
– Это ты о Викторе? – спросила Алла.
– Если бы он в меня влюбился, я была бы самая счастливая!
– Ты ему как раз подойдешь...
– Сердцу не прикажешь, – совсем как взрослая, сказала Верочка и вздохнула.
Алла озадаченно посмотрела на нее и улыбнулась.
– Это ты правильно сказала.
– Я ужасно какая несчастливая, – сказала Верочка и, нахмурив лоб, продекламировала:
Но ежели для истинной любви
Страдание всегда необходимо,
То, видно, уж таков закон судьбы.
Научимся носить его с терпеньем...
Алла изумленно уставилась на нее.
– Ты просто кладезь мудрости!
– Это Шекспир, – сказала Верочка. – Моя мама часто это повторяла...
– Еще что-нибудь знаешь про любовь?
– Еще... – Верочка на секунду задумалась и с чувством прочла:
В душе померк бы день и тьма настала вновь,
Когда бы из нее изгнали мы любовь.
Лишь тот блаженство знал, кто страстью сердце нежил,
А кто не знал любви, тот все равно что не жил...
– Тоже Шекспир?
– Мольер
– Откуда ты все это знаешь?
– Мама вслух разучивала свои роли, – ответила Верочка. – Мама во многих театрах играла. И в драматическом и в оперном. Ходит по комнате и на разные лады повторяет. И в зеркало смотрится. Я всегда раньше нее все роли запоминала.
Алла стала задумчивой и грустной.
– В душе померк бы день... Повтори еще раз.
Верочка повторила.
– Значит, я все равно что не жила, – сказала Алла. – Ты знаешь, Верочка, я никогда не любила... Девчонки в классе влюблялись каждый день, записки писали, а я нет. Ни разу.
– Чего же ты с Ильей в кино ходила? – спросила Верочка.
– Ерунда, – сказала Алла.
– Он тебе тоже не нравится?
– Я бы очень хотела влюбиться, но я не умею.
– А я все время влюбляюсь, – призналась Верочка. – Да что толку? Они и не смотрят в мою сторону.
– Верочка, ты – прелесть, – сказала Алла. К ним подошел Илья. Он хорошо поужинал и улыбался от уха до уха. Медаль его весело блестела.
– Ты слышала когда-нибудь курского соловья? – спросил он.
– Курского? – удивилась Алла.
– Он специально сюда из Курска прилетел, чтобы Илью порадовать, засмеялась Верочка.
– Точно, – захохотал Илья. – Я его из Курска выписал сюда... Пошли слушать, а? У ручья сразу три штуки свистят.
Илья смотрел на Аллу и улыбался. На его улыбку невозможно было не ответить. У Ильи улыбалось все: глаза, губы, щеки, даже нос.
– У нас на Полтавщине соловьи все лето свистят, – сказал он. – А на крышах живут аисты.
Алла и Илья ушли к ручью слушать курского соловья, а Верочка прислонилась к толстой сосне и задумалась... Как все непонятно в этой жизни. Умная красивая Алла идет с глупым Ильей слушать соловья. Хороший, смелый Витька Грохотов бродит где-то в лесу и переживает. И Витьке плохо, и Алле. А глупому Илье хорошо... Тогда, еще до войны, когда на нее напали «страшные разбойники», Верочка влюбилась в Сашку Ладонщикова. Она поклялась себе: если его посадят в тюрьму, то будет всю жизнь ждать его и носить туда передачи. А потом поближе познакомилась с Сашкой, и он оказался никакой не храбрый разбойник, а просто-напросто обыкновенный воришка...
К Верочке подошел командир полка и присел на пень. Вид у него усталый, во рту папироса.
– Скучаешь? – спросил он. – А где остальные?
– Дядя Сидор, пойдемте послушаем соловья, – предложила Верочка.
– Соловья? – изумленно посмотрел на нее подполковник. – Разве еще есть на свете соловьи?
– Это виновата война... Взрываются снаряды, бомбы, и люди не замечают ничего красивого. У них в ушах вата... И с ними происходит что-то непонятное... Иногда даже хорошие добрые люди становятся злыми, грубыми. А если и шевельнется в них нежность, то стесняются этого и снова прячутся за грубостью... Если бы вы знали, как я ненавижу войну!
Командир полка заглянул девочке в глаза и невесело улыбнулся.
– Наши дети становятся взрослыми...
– Дядя Сидор, – понизив голос, сказала Верочка, – я вам открою одну тайну... Только вы никому не говорите, ладно? Даже не одну тайну, а две...
– Ладно.
– У меня есть Нинка...
– Какая еще Нинка?
– Маленькая такая кукла... Я ее в узелке прячу, чтобы никто не увидел. Еще смеяться будут... А вы не будете.
– Не буду, – серьезно сказал Сидор Владимирович.
– Я уже давно в куклы не играю, а Нинку люблю. Я всегда ее дома с собой в кровать укладывала... Посмотрю на куклу – и сразу становится хорошо.
– Береги свою Нинку, – сказал командир полка.
– Я хочу вас попросить, дядя Сидор, возьмите Витю Грохотова к себе? Колю взяли, а его нет. Витя шпиона поймал... Если бы не он, этот повар всех бы отравил. И вас тоже.
– Это он тебя просил?
– Витя? – изумилась Верочка. – Ему бы и в голову не пришло. Он гордый.
– А ты куда пойдешь с подружкой?
– Дядя Сидор, Витя будет у вас самый храбрый боец, вот увидите.