Грозная мать ждёт пробуждения,
К детям должно снизойти озарение.
Они произнесли эти слова несколько раз, после чего смолкли, как будто в ожидании. Сквозь стоны умирающих на кольях людей, прокрался лёгкий звук журчания неподалёку. А затем земля под ногами задрожала, и раздались звуки бурления и всплеска. Боковым зрением я заметил, как багровая жидкость, подобно закипевшему гейзеру, подобно огненной магме вулкана вырвалась из центра кратера, и на десяток метров взмыв вверх, обрушилась алыми брызгами, словно кровавый дождь, на головы радостно вопиющим фанатикам.
- Да начнётся пир! – провозгласил тот, кого все называли господином, - Ешьте же вдоволь!
Крумский первый в диком угаре со всей прытью бросился к эшафоту, в мгновение ока преодолев его ступени. За ним ринулись остальные каннибалы. Выхватив нож, плешивый безумец в один прыжок очутился подле Анны, вонзил лезвие по рукоять ей в бок, и одним движением вспорол её живот. Внутренности несчастной жертвы полезли наружу, каннибалы, словно стая пираний, набросились на её свежую изувеченную плоть. Было слышно грубое чавканье, гнусное посасывание и причмокивание голодных тварей, жадно насыщающих свой мучительный голод, и едва различимый в этом мерзкой вакханалии звуков, предсмертный хрип жертвы, которую пожирали живьём. Крумский ревностно орудовал ножом. Отрезав одну женскую грудь, он прожорливо впился в неё зубами, отгрызая и почти не жуя глотая её сочные куски, издавая при этом стоны, говорящие об удовольствии и восхищении, которые он испытывал в этот момент. После он вспорол животы остальным жертвам, сидящим на кольях, далее отрезал гениталии у мужчин, и великодушно стал скармливать их тем из голодных фанатиков, которые не могли пробиться к свежей плоти чрез плотную стену спин своих собратьев.
Жуткое мерзкое пиршество проходило на славу!
Глава XII – Пир крови. Продолжение.
Мы шли по узкой лесной тропе. Валерия шла передо мной, я за нею. Перед нами бодро шагал Григор, держа в одной руке горящий факел, который являлся единственным источником света в этой тёмной глуши. Так как освещение пламенем факела имело весьма сомнительный характер для нашего зрения, а тропа под ногами была едва различима, я и девушка постоянно спотыкались о корни деревьев, что избороздили лесную дорожку. Заключал наше шествие усатый незнакомец. Он, как и Тамаш, шёл спокойно и уверенно, от чего складывалось впечатление что темнота вызывает затруднения лишь у нас двоих, в то время как Григор и его господин превосходно видят впотьмах. Позади остался зловещий посёлок, кровожадная оргия местных каннибалов, бурлящий фонтан крови и больное чувство удовлетворения от созерцания страданий. Сейчас мы находились в двадцати минутах ходьбы от селенья, в недрах тёмной лесной глуши.
Мы не спрашивали куда нас ведут, и не собирались бежать. Мы чувствовали, что ещё ничего не окончено, что вакханалия людоедов лишь прелюдие в начале празднества, и кульминация кровавого пира ещё не скоро явит нам себя. И мы просто следовали за ними, следовали туда, куда вёл нас господин этого проклятого края и его верный слуга. Однажды начавшись, этот жуткий сон более не мог прерваться.
После увиденного в посёлке, наши сознания претерпели трансформацию, в них произошёл переворот, полная перезагрузка всей мыслительной деятельности, полнейшая деформация и расщепление всех прежних внутренних процессов. Я знаю, знаю, что именно так и должно было случиться. Любой бы из неподготовленных людей, узрев воочию эту жуткую казнь, это гнусное надругательство над людьми, был бы до глубины души возмущён и шокирован, и лучшее бы что смог предпринять его разум в сложившейся ситуации, дабы сохранить себя, это впасть в безумие, попытаться избавиться от этих воспоминаний, погрузившись в пучину сумасшествия. Я помню, как ярко тогда ощутил эту внутреннею потребность тронуться в уме, лишиться здравого рассудка, чтобы всё произошедшее могло казаться иллюзией. Но тогда же я понял, что мой разум не способен на это. Самозабвение чуждо ему, оно не соответствует его природе, его пониманию своей функциональности. Он слишком холоден и трезв, слишком притязен к осмысливанию, пристрастен к синтезу чувств и образов внутри себя, слишком жаждет познать себя. И я знал, как и она знала, что должен увидеть всё. Поэтому мы молча шли сквозь глухую чащу по узкой извилистой тропе. “Не спешите, путники… не спешите…” – слышались мне нашёптывания деревьев. И мы не спешили. Нам не зачем было спешить.