- На разбитых зеркалах…
- На окровавленных устах…
- На разорванных картинах…
- На осквернённых могилах…
- Имя пишу твоё…
- Имя пишу твоё…
- Любовь моя.
- Любовь моя.
Мы замолчали, продолжая смотреть в глаза друг друга. Никто ни до, не после более так не смотрел на меня, как эта семнадцатилетняя голубоглазая девочка в ту жуткую летнюю ночь. Теперь главные слова между нами были сказаны, и то, что должно произойти далее, больше не пугало нас. Чтобы не произошло, пред моим внутренним взором навеки будут эти голубые глаза, проникающие в самую суть моей души, вплетающиеся словно колючая проволока в моё сердце, прорастающие словно корни цепкого древа сквозь моё естество.
Мы перевели взоры на зловещего мертвеца, так как он прервал своё медитативное молчание.
- Великая грозная богиня мать, я взываю к твоему пробуждению! - проговорил громко он, затем поднёс запястье ко рту и вгрызся в него, острыми клыками разрывая свою плоть, - Я приношу в дар тебе старшую кровь Декара. – Он протянул руку над колодцем, и кровь из раны полилась в недра кровавого алтаря.
Продержав так руку несколько секунд, незнакомец убрал её, и вновь громко проговорил:
- Я приношу в дар тебе лунную кровь Ликоса.
В это время Тамаш поднял свою руку, и, большим чёрным ногтем, что более походил на звериный коготь, разрезал себе запястье. Его кровь полилась в колодец, отдавая дань грозной богине. Кисти его рук были необычной формы, они стали шире и пальцы как будто удлинились. Да и сами руки почему-то казались непропорционально удлинёнными. Черты лица были неузнаваемы, нос и вся нижняя часть лица несколько выдавались вперёд, от чего деформировалась вся физиономия, приобретая уродливую звериную гримасу. Хищные глаза как никогда блестели в лунном свете.
Усатый мертвец обернулся и произвёл торжественный жест рукой в сторону Тамилы. Та всё поняла, нервно кивнула, подошла к сумке и достала из неё большой охотничий нож с широким лезвием. Сжав его покрепче в правой руке, она медленно приблизилась к своим сыновьям. Её господин с холодным любопытством наблюдал за её действиями. Было ли ему интересно посмотреть, как мать собственноручно умертвит своих детей? Или его просто возбуждало созерцание страдания беззащитных человеческих детёнышей? Тем не менее его любопытство не выходило за грань того ореола хладнокровной расчётливости, коим были окружены все его слова и поступки до этого. Тамила стояла спиной ко мне и Валерии, и мы не могли видеть выражение её лица. Но по охваченным ужасом бледным личикам детей, я понял, что они уловили кровавое намерение своей матери.
- Мамочка, что ты хочешь сделать? Мы же тебя любим, мамочка! Не надо, пожалуйста, не надо! – запищали мальчики, и их коротенькие шортики намокли в области паха.
Но Тамила уже не могла сопротивляться одержимости. Самое страшное было в том, что теперь она сама хотела сделать это с ними. Её уже никто не заставлял, это я знаю наверняка. И потому она, не произнося ни слова, подошла к старшему и вонзила нож ему в живот. Раздался пронзительный писк, перерастающий в неистовое животное визжание, по мере того как Тамила орудовала ножом. С удивительной силой, которой ранее в ней не предполагалось, она проломила грудную клетку ребёнка и вывернула его кости наружу. То же самое она проделала со вторым мальчиком. Интересно что второй ребёнок, а именно младший Данил, более не произнёс ни слова, даже когда одержимая мать резала его тело и ломала грудную кость. Лишь сиплый хрип вперемешку с кровавой пеной вырывался из его маленького рта. То ли его так поразила смерть брата? То ли он больше не видел в этом существе, что с такой лёгкостью расправилось с Кириллом, свою мать, и понимал, что взывать к ней бесполезно? Вывернув наружу грудные кости младшего, женщина на миг замерла, осматривая проделанную работу. Затем по очереди закрыв детям глаза, она просунула руку внутрь грудной полости, и вырвала сердце у старшего сына, затем у младшего.
Я смотрел на эту чудовищную картину, и моё сознание сверлили вопросы. Что чувствует она, вырывая сердце из груди собственноручно умерщвленного ребёнка? Что должна чувствовать мать, совершившая такое? Каким образом воля этого незнакомца могла породить столь неистовую одержимость в самоотверженном материнском сердце? Какую метаморфозу могла претерпеть душа Тамилы, дабы внутри неё родилось желание сподвигнувшее на убийство своих детей?