Спрятав бидон в холодильник, я отпил пол стакана. Затем я прошёл в комнату, и прилёг на кровать, держа стакан в руке. Сквозь закрытые шторы пробивались первые лучи рассвета. Я допил содержимое стакана, и поставил его на пол. Закрыв глаза, я ощутил, как дремота мягко сползает на меня.
Глава XIV – Мусорщик
Предчувствую, что в предыдущей главе вызвал у читателя множество вопросов. Сделал я это отчасти намеренно, отчасти нет. Манера повествования (какой бы косноязычной она не казалась), имеет свою цель, однако раскрыть её, и корректно подать, не так легко. Читателю уже кое-что известно обо мне, подозреваю что он уже вполне конкретно сформировал мнение о первом периоде моей жизни, описанном в предыдущих главах, о моей юности. И он, то есть читатель, уже сделал вывод о том, что я не являюсь ни филологом, ни литературоведом, и ко всему прочему, не имею претензий на писательский талант. Моя идея, как вам известно из пролога, это упорядочить своё хранилище памяти, переосмыслить своё прошлое до настоящей минуты, собрать свой витраж воспоминаний, дабы… дабы понять себя. Ведь от этого зависит многое, понимаете? Ведь всё всегда зависит от того, способен ли ты понять себя, заглянуть вглубь себя. Не правда ли, цель вполне логичная для каждого индивида? А для этого нужно быть честным с самим собой, несмотря ни на что. А что до читателя, то он, если хочет, может быть мне судьёй. Если хочет, может краснеть за меня, может ругать моё невежество, может плевать на мои страницы. Но он мне важен, важен в любом случае, ведь без него я не смогу осмыслить себя. Моя цель чертовски логична для cogito ego, именно поэтому я намерен разъяснить некоторую долю накопившихся вопросов.
Множество когтистых уродливых лап багровых существ, тянущихся ко мне, в то время, когда я прижимал к себе бездыханную Валерию, вот последнее воспоминание, вынесенное мною из той проклятой чащи. Что было потом? Я не знаю наверняка. Умер ли я? Где находилось моё сознание в то время? Однако, в любом случае, тогда я был готов умереть. Это могла быть самая лучшая смерть. Сейчас я знаю, что лучшей смерти мне и вообразить было невозможно. Не знаю, быть может, для всех, кого я встретил, для всех, кого любил, кого изменил, кого убил, кого предал на протяжении своей жизни, было бы лучше, чтобы я умер тогда. Но я не мог в тот момент выбирать, мой выбор был сделан ранее, и то, что последовало за ним, лишь его последствие.
Я могу разделить своё тогдашнее временное небытие на две фазы. Первая это тотальность мыслеотсутствия. Я не многое удержал в памяти из этой фазы, лишь ощущение. Это было ощущение покоя, безвкусное, бесцветное, лишённое оттенков мыслей, страхов, удовольствий и надежд, ни чёрное и не белое. Но мне было хорошо в нём. Надеюсь, однажды я вернусь в него, чтобы стать его частью. Вторая фаза являлась фрагментами памяти Аштеда сына Амина, известного читателю как Григор Тамаш. Тогда я не умел читать память из крови, и память моего ирграса, ликана обратившего меня, пыталась сумбурными фрагментами пробиться в моё сознание, оставляя болезненное и жуткое впечатление. Предо мной возникали то древние арабские города и храмы; то высокие костры в ночи, вокруг которых танцевали лысые жрецы, восславляя лунного бога; то стаи моих собратьев по крови охотящихся в пустынях и горах; то кровавые ритуалы, в которых жрецы живьём скармливали ликанам женщин и детей; то тёмные густые лестные чащи и глубокие пещеры; то масштабные битвы с участием турецких и валашских войск. Витраж воспоминаний Аштеда мне довелось собрать только сейчас, за несколько фрагментов, за несколько шагов до того, как будет собран мой. Он будет собран в любом случае, но от того, насколько будет верна системная последовательность его архитектуры, зависит многое. Нет, от этого зависит всё!
Моё временное небытие окончилось тем, что я очнулся на жёсткой постели в тёмной комнате. Тёмной она показалась мне лишь на мгновение, в следующие несколько секунд я уже отчётливо стал различать стены с выцветшими обоями, старую мебель, состоящую, помимо кровати на которой я лежал, из здоровенного дубового шкафа, письменного стола, на котором стоял ноутбук, зеркала в чёрном трюмо высотою в мой рост висящего на стене, коричневого старого чемодана в углу и двух деревянных стульев. Окно этой комнатушки было завешено длинными тёмными шторами. Была ночь. Я понял это не только по тому, что сквозь шторы не проникали лучи света, но и почувствовал её всем своим нутром, словно я мог обонять и осязать её темноту, словно я чувствовал запах ночи. Не один осветительный прибор не был включён в комнате, тем не менее я видел всё отчётливо. Это было поразительно, однако я видел даже логотип ноутбука, мелкий узор обоев и трещины на дверцах шкафа.