Оружие и необходимое снаряжение для выполнения работы, я всегда мог получить в одном из зданий синдиката, совмещавших в себе арсенал, складские и офисные помещения. Но я всегда с неохотой расставался со своим кольтом. А нож с волчьей рукояткой вообще всегда был при мне. Одно из таких зданий находилось в трёх кварталах от моей квартиры. Там к моим услугам было стрельбище и спортивный зал.
На карманные расходы Агмус выделял мне много средств. Однако я не знал на что и куда мне их тратить, у меня не было столько потребностей, для которых пригодились бы эти деньги. Поэтому я, как и прежде покупал себе за них только книги и одежду, иногда наведывался к парикмахеру.
Возможно, мой инициатор рассчитывал, что я буду тратить их на женщин, учитывая мои мужские потребности. Однако я научился подавлять в себе желание овладеть женщиной, и даже страшился мыслей об этом. По ночам, когда мне снилось соитие с воображаемой партнёршей, в момент освобождения семени, страх проникал в меня, дикий ужас сливался воедино с оргазмом. Я не забыл ничего, из того, что я сделал с Михаэлой. В память о ней, у меня осталась небольшая фотография в рамочке. На ней были запечатлены двое смеющихся детей, которых она снимала в день нашего знакомства. Михаэла подарила мне это фото за пять дней до той трагичной ночи. Я возил его всегда с собой. Оно было завёрнуто, я очень редко на него смотрел. Но так и не смог от него избавиться. Я никогда не обсуждал свою интимную жизнь с Агмусом. Он же, наверняка считал бестактным, интересоваться подобными вещами у меня.
Машину в Лондоне я не видел смысла приобретать. Когда же дело касалось окрестностей города, или его пределов, тогда я арендовал автомобиль на нужный срок. Поэтому оставшиеся фунты, я просто складывал в укромное место, собирая их для неизвестных целей.
День обращения в зверя я проводил в маленькой деревушке Шер графства Суррей, что находилась в 35 милях от Лондона. В ней был дом, принадлежащий магистру Барталею. Его подвал Агмус переоборудовал под мои нужды: звукоизолировал акустической минеральной ватой, уплотнил стены, установил стальные решётки и двери. Я мог оставаться в этом доме по несколько дней. Бродил по окрестностям живописной деревушки, отдыхая от городской суеты.
Регулярно я ездил в Уэст-Энд, там находился Ignis-хауз. Агмус не позволял мне забирать книги из его библиотеки с собой. Но мне всегда было разрешено приходить в особняк, пользоваться библиотекой, и проводить там столько времени, сколько мне хотелось. Книги фамильной библиотеки Барталеев были написаны на различных языках. Жаль, что я знал только три языка, и не мог прочитать всё что меня интересовало. Однако и без того, я просиживать в ней часами. Иногда, когда я засиживался допоздна, слепой и немой дворецкий Барталеев по имени Нейтан, который являлся единственной прислугой в этом большом доме, устраивал мне ночлег в бывшей комнате Агмуса.
Усатый магистр позволял мне ходить по всем открытым комнатам поместья, которых, как вы знаете, было не мало. Иногда я поднимался на чердак и наблюдал за звёздами, иногда гулял, осматривая мебель, картины и другие предметы интерьера старого особняка. Запертых дверей я обнаружил только три. Одна вела в рабочий кабинет Агмуса. Другая – в странную комнату, в которой обитал некий Мэлло. Третья, как мне казалось, должна была вести в подвал. Ведь у такого габаритного особняка, непременно должно быть просторное подвальное помещение.
Между мной и моим инициатором регулярно проходили беседы. Чаще всего Агмус слушал меня, задавая наводящие вопросы. Я делился с ним впечатлениями от прочитанных книг, излагал своё мнение на различные темы (искусства, политики, морали, философии, религии и пр.), рассказывал о своих ощущениях во время трансформации, о том, что я чувствую при слиянии со зверем, говорил о физических ощущениях после приёма крови, о вкусовых тонах крови, и о многом другом. Магистр Барталей всегда очень внимательно наблюдал меня, редко перебивал, и то лишь для того, чтобы навести меня на мысль или подбросить мне идею для размышления на досуге. Мой инициатор знал много языков, затрудняюсь назвать их точное количество, но каждого из авторов, чьи труды находились в библиотеке поместья, он читал в оригинале. Со мной он чаще всего изъяснялся на чистом английском языке, без британского произношения, но и с естественной лёгкостью он переходил на литературный русский язык, когда я невольно начинал рассуждать языком Пушкина и Достоевского о волнующих меня темах.