— Заметают следы.
— Заметают. Но не только. — Даниил достал из стопки лист. — Сегодня утром на пороге резиденции нашли это.
Лист — грубая бумага, чёрные чернила, крупный почерк. Три слова:
«Мы помним всё.»
И внизу — оттиск. Серебряная маска. Гладкая, без черт лица.
— Серебряная Маска, — сказал я.
— Лично или от его имени — не знаю. Но послание ясное. Они знают, что мы ударили. Знают, кто стоит за ударом. И — предупреждают.
Угроза. Открытая, наглая, оставленная на пороге резиденции Ордена Карающих — то есть в самом сердце церковной безопасности. Это было не просто письмо. Это было заявление: мы можем добраться куда угодно.
— Теперь — ваши новости, — сказал Даниил.
Я рассказал. Коротко, по существу: бункер найден, не вскрыт, девять живых Витязей в капсулах. Одну — пробудил. Ирина Волкова, позывной «Тень», взвод «Щит» — люди Корнеева. Экспедиция «Наследия» — шестеро, нейтрализованы. Основная группа — двадцать человек, два Мастера — будет у бункера через полтора дня. Ирина осталась — охраняет.
Даниил слушал — и я видел, как менялось его лицо. Не выражение — глубина. Четырнадцать арестованных, сеть стимуляторов, координационный узел — всё это было важно, но это были фигуры на доске. Девять Витязей в капсулах — это была бомба. Стратегического калибра.
— Девять, — повторил он. — Девять суперсолдат. Из тех, кто уничтожил мир.
— Из тех, кто его защищал, — поправил я. — Мир уничтожили все. Мы — просто стояли на передовой.
— Допустим. — Он помолчал. — Ты понимаешь, что это меняет?
— Понимаю. Поэтому нужна экспедиция. Завтра. С силами, достаточными для удержания бункера.
— Сколько?
— Минимум — десять Адептов и Мастер. Лучше — больше. Два Мастера «Наследия» — это серьёзно.
— Десять Адептов. — Даниил потёр переносицу. — У меня — после всех арестов и потерь — осталось восемнадцать боеспособных. Десять — это больше половины. Если я отправлю их за город — столица останется без прикрытия. А «Наследие» сейчас как раз ищет момент для ответного удара.
— Я знаю. Но девять Витязей — это девять Витязей. Если «Наследие» заберёт их первым…
— Я знаю. — Даниил встал. Прошёлся по кабинету. Два шага вправо, два влево — маленькая комната не позволяла больше. — Хорошо. Десять Адептов. Варфоломей — командир. Выступаете завтра на рассвете. Но прежде…
Он посмотрел на дверь кабинета.
— Прежде — она.
Дверь открылась без стука.
Я почувствовал её раньше, чем увидел. Аура — и у меня перехватило дыхание.
Это было… Я не мог подобрать слова. Всё, что я чувствовал прежде — ауры Адептов, Мастеров, даже отголоски давящей мощи Архимага на расстоянии — было свечой рядом с лесным пожаром. Аура Северовой заполнила кабинет — не агрессивно, не давяще, а просто… заполнила. Как вода заполняет сосуд. Как свет заполняет комнату. Она была — везде. Многослойная, глубокая, с оттенками, которые мой Гримуар не мог классифицировать: что-то знакомое — Витязье, родное, узнаваемое на уровне подкорки — и что-то абсолютно чужое, наработанное за три с половиной века в мире, который я знал меньше года.
Седьмой ранг. Архимагистр. Стоять рядом с ней — как стоять рядом с работающим реактором. Не опасно — если она этого не хочет. Но ты чувствуешь мощь, и мощь эта — абсолютна.
Елена Северова вошла в кабинет.
Высокая. Худая — не болезненно, а жёстко, как сушёное дерево, из которого вырезают рукоятки мечей. Чёрные волосы с густой проседью, обрезанные на уровне плеч — небрежно, как будто стригла сама, ножом, перед зеркалом. Тонкий белый шрам через левый глаз — от брови до скулы, пересекающий веко. Глаз под шрамом — рабочий, но с чуть суженным зрачком: след давнего ранения, залеченного, но не до конца.
Серые глаза.
Витязьи глаза.
Она стояла в дверях и смотрела на нас. На Сергея — долго, внимательно, как рассматривают незнакомую, но ценную вещь. Потом — на меня. И задержалась.
Я выдержал её взгляд. Не из гордости — из принципа. Не опускать глаза перед старшим по званию — первое, чему учат Витязей. Даже если старший по званию — Архимагистр, способный свернуть тебе шею одним усилием воли.
Она смотрела. Я смотрел. Пять секунд. Десять.
— Наконец-то, — сказала она.
Голос — низкий, чуть хрипловатый, с интонацией человека, который привык, что его слушают с первого слова. Не громкий — тихий, на самом деле. Но тишина в кабинете после этого слова стала такой, что я слышал, как бьётся сердце Даниила.