— Смотри, хранитель. Видишь? Я хожу по твоему дому. Дышим твоим воздухом. Твои корни — слабы. Твоя защита — пыль. Я беру, что хочу, и ты ничего не можешь сделать, чтобы остановить нас. Я могу отнять твою жалкую жизнь — легко, безо всякого труда. Но я сохраню её, Гордей. Я хочу, чтобы ты видел, знал — ты один виноват в том, что сейчас происходит. Живи с этим.
Гончая у самого порога медленно повернула свою волчью голову и посмотрела на девочку. В её пустых глазницах вспыхнуло багровое, бездушное пламя на мгновение. Алёнка глухо вскрикнула, зажмурилась, вжавшись в стену — а затем встала, и, словно зачарованная, шагнула вперёд, шагнула к тварям.
Гордей глухо вскрикнул, вокруг него разгорелась светло-зелёная аура, складываясь в заклятия — но в этот миг его внук захрипел и схватился за горло.
— Попробуешь мне помешать — мальчишка умрёт. Как и девчонка, да и ты сам — тебе не одолеть меня, старый дурак, — услышал замерший старик. — Это расплата за то, что ты сделал со мной, старик. Выбирай — или потерять всех, или одну!
— Я понял! — глухо ответил Гордей, спешно погасив свечение. — Пожалуйста, забери меня вместо них! Если у тебя какие-то счёты со мной — возьми мою жизнь, но…
— Нет, — был ледяной ответ.
Мальчик перестал биться в конвульсиях, задышал — ровно, спокойно. На щёки ребёнка вернулся румянец, но старик не успокоился, переведя взгляд на внучку.
— Молю тебя, неизвестный…
— Я тоже молила, Гордей. Помнишь, что ты мне ответил? Помнишь, что со мной сделал ты и твои родичи⁈
— Т-ты!.. — ожгло старика понимание. Понимание, от которого по его спине побежал табун мурашек…
Затем они ушли. Так же неторопливо. Забрав с собой девочку и оставив старика, скованного ледяным параличом и вселенским ужасом, и мальчишку в тихой, шоковой истерике.
На сторожевых башнях стражи начали просыпаться. Они тёрли глаза, кляня свою слабость. Смотрели вниз — частокол, вроде, цел. Тишина. Только вон там, у юго-западного угла, древесина казалась странно тёмной, будто обугленной, и никакого движения. Может, померещилось? Они переглядывались, чувствуя ледяную тяжесть на душе, но не решаясь бить в набат из-за дурного сна.
А ведьма уже покинула Утёс. Она шла впереди волокуш, её плащ не колыхался на ветру — ветра не было. Её помощники-чародеи завершали свою работу. Брешь в магической защите не затягивалась — её маскировали. Почёрневшие, мёртвые брёвна частокола начинали… шевелиться. Из них прорастали жилистые, чёрные побеги, сплетаясь в подобие новой, уродливой секции. К утру это будет выглядеть как старый, прогнивший участок, который «всегда тут был». Иллюзия целостности. Гордей, даже если оправится, не сможет доказать прорыв — физических следов почти не останется, только мёртвая древесина и испорченные обереги, которые можно списать на естественный износ. Износ, за которым расслабившийся за десятилетие без происшествий старик проморгал и ценой которого стали жизни похищенных крестьян и нескольких членов Рода, за которых ему придётся отвечать…
Ущерб был нанесён. Урожай, пять десятков безвольных тел, медленно тащили по лесной тропе, ведущей в самое чрево Тихого Леса, к подножию Лысых Холмов. Гончие бежали по флангам, выслеживая и устраняя редких лесных тварей, которых мог привлечь запах живых людей.
Её оставшиеся инкогнито сообщники были недовольны поступком ведьмы. Я не мог разобрать, что именно они ей сообщили посредством магии, но мог догадываться — её глупое позёрство с запугиванием Гордея явно не входило в план.
Впереди, в каменном амфитеатре на склоне самого высокого из Лысых Холмов, уже было готово. Не просто ямы. Вырубленные в вечной мерзлоте каменные камеры с решётками из костей и жил. Алтарь — гигантская плита оплавленного чёрного металла, оставшаяся от чего-то древнего и ужасного, испещрённая новыми, кровоточащими рунами. И сложнейший, многослойный магический круг, выжженный на земле не огнём, но морозом. В его центре стояла сама ведьма, вернувшаяся раньше основного каравана, и начинала подготовительные заклинания. Монотонный, леденящий душу шёпот висел в воздухе, заставляя сжиматься сердце и пульсировать в висках даже у её собственных упырей.
Ритуал, для которого требовались десятки жизней, не был простым убийством. Это был процесс. Длительный, мучительный. Нужно было не просто забрать силу, а подготовить её, очистить от воли, смешать контрастные энергии в идеальной пропорции, сварить в котле отчаяния и страха. Первые жертвы в каменных камерах начнут просыпаться от кошмарного сна уже через несколько часов. К холоду, к темноте, к осознанию своей участи. Их страх, их медленно угасающая надежда — это был не побочный продукт. Это был необходимый ингредиент.