— Не хочу вас расстраивать, друзья, но боюсь, вы кое-чего не понимаете, — вмешался, наконец, Марк. — Но выбора у вас, на самом деле, особого нет. Если часть из вас решит покинуть нас, а мы потерпим поражение, то, боюсь, вас просто настигнут на обратном пути. Там, наверху, уже ночь, и ваши шансы сбежать через Тихий Лес от нежити в это время суток, на мой скромный взгляд, весьма невелики.
— Твою в душу, в бога, в мать… — зашипел сквозь зубы сжавший кулаки Артём.
Не подумал ты об этом, да, дружок? Я как раз потому и не лез в их спор, что в отличие от Синицына помнил об этой детали.
На этом спор был кончен — как бы ни хотелось большей части присутствующих убраться отсюда, до всех окончательно дошло, что отступать некуда. Так что посидев ещё около полутора часов и окончательно восстановившись, отряд тронулся дальше, оставив Таню и Лёху позади.
Следующий сектор оказался не техническим. Двери, ведущие туда, не были бронированными — они были… живыми. Сращённые наплывы органики и металла, пронизанные пульсирующими синими жилами. От них исходило не тепло, а ледяной, высасывающий душу холод. Здесь порча не гнила — она цвела. Струйки инея расходились по стенам от самого порога.
— Это уже не её работа, — прошептал Гордей, и в его голосе впервые прозвучал не скепсис, а настоящий ужас. — Это старше. Глубже. Это то, что спало здесь до нас всех. Она его разбудила. Или… кормила.
Марк перекрестился, его лицо стало каменным.
— Скверна первородная. Не след, не отголосок, как бывает обычно, а цельная, изначальная Сущность Порчи.
Я ничего не сказал. Мой сканер показывал не просто аномальные чтения. Он показывал пустоту. Область, где магия не просто искажена, а инвертирована, вывернута наизнанку. И в центре этой пустоты — знакомый аурный след. Алёна. Но не одна. Рядом с её искажённой, раздутой силой присутствовало нечто иное. Многослойное. Древнее.
Двери не пришлось взламывать. Они разошлись сами, как лепестки чудовищного цветка, с мягким, влажным звуком. За ними открылась не просто комната или даже очередной зал, нет.
Это был собор. И здесь нас уже ждали…
Алтарь ведьмы был не грудой костей, а гибридным, кощунственным, мерзким — однако же внушающим уважение сплавом запретной магии и остатков странных, времён Тёмной Эры технологий. Его основой служила плита из тёмного, почти чёрного металла, напоминавшая дверцу старого промышленного реактора или часть брони — гладкая, отполированная временем и манипуляциями, холодная на ощупь даже в душном воздухе грота. Но холод этот был не физическим, а магическим, исходящим изнутри, будто плита была окном в вечную мерзлоту иного мира.
На эту металлическую основу были наварены, впаяны и приращены органикой кости. Не хаотично, а с инженерной, отталкивающей точностью. Рёбра, образующие усиленные опоры. Тазовые кости, создающие сток для жидкостей. Черепа — не в качестве украшения, а как чаши-конденсаторы, установленные в ключевых узлах. В глазницах некоторых из них тлели тусклые, лиловые огоньки — запечатанные осколки душ или сгустки концентрированной некроэнергии.
Поверх этого каркаса, словно кровеносная система или электрическая схема, плелась паутина из того самого чёрного, жилистого мха. Он пульсировал медленным, неровным ритмом, и с каждым биением по жилам-проводникам пробегали всполохи того же лилового свечения. Мох не просто рос — он был впаян, вплетён в металл и кость, образуя единый живой контур. В нескольких местах из этой паутины свисали склянки-капельницы из грубого зелёного стекла, соединённые с «системой» тонкими медными трубочками. В них медленно капала густая, маслянистая жидкость тёмно-багрового, почти чёрного цвета.
Центром алтаря, его сердцем и процессором, была капсула, в которой Макс Костров мигом опознал бы биореактор Витязей, или пароварку, как они её звали между собой, на верхней части которого был сросшийся с ним огромный, около полутора метров высотой и с метр в поперечнике кристалл.
Не бриллиант и не горный хрусталь, а огромный, мутный осколок тёмно-фиолетового, почти чёрного кварца, впаянный в него так, что казался естественным продолжением биореактора. Внутри него клубилась и переливалась тень, и, если приглядеться, в этих переливах угадывались искажённые, страдающие человеческие лица. От кристалла, как от паука в центре паутины, расходились самые толстые жилы мха, оплетающие стенки капсулы и уходящие в пол, стены и потолок грота, связывая алтарь со всем помещением.
Перед бывшим биореактором, на специальной выемке в металле, лежал главный инструмент — не нож и не жертвенный кинжал, а нечто, напоминающее хирургический или алхимический скальпель с длинной, тонкой рукоятью из белой, сияющей кости и лезвием из тёмного, тускло блестящего металла, на которое были нанесены микроскопические руны. От инструмента медленно расходились волны немалой магической силы, свидетельствующей о его могуществе.