Я ненадолго провалился в дрему, а когда вновь пришёл в себя, услышал тихий диалог:
— Господин старейшина, вы же сами видите, он всё одно, что труп, — чуть охрипший, сиплый голос Артёма. — Даже если мы его с собой потащим, придётся волочь его на своём горбу. Через Тихий Лес, через чудовищ… Не говоря уж о том, что сбежавший Мастер и вернуться может. И к тому же… Добыча, старейшина Гордей. Два полных комплекта доспехов, оружия и артефактов, каких и у главы Рода нет!
Я приоткрыл глаза и попытался что-то просипеть, но Артём, бросив на меня мимолётный взгляд, шевельнул ногой — и я вновь лишился сознания…
Глава 13
Боль пришла не сразу. Сначала был лишь гул в ушах — низкий, нарастающий, как шум реактора на запредельных оборотах. Потом мир замедлился, краски потускнели, звуки отдалились, будто меня окутали ватой. Это был щит, последняя милость перегруженных систем, удерживающая меня в некой полубессознательной дреме, оберегая от жестокой реальности. И лишь когда щит рухнул, боль обрушилась всей своей нечеловеческой, выворачивающей наизнанку полнотой.
Это не было похоже на обычное истощение мага, на пустоту, где должно было колыхаться море маны. Это было ощущение, что из тебя выдернули скелет и заменили его раскалённой докрасна арматурой. Каждый биомодифицированный сустав, каждая композитная вставка, каждый усиленный сухожильный пучок горели изнутри собственным, ядовитым пламенем. Боль была не тупой и разлитой, а острой, локализованной, будто в каждую из сотен вживлённых некогда деталей вбили раскалённый гвоздь и теперь методично проворачивали его.
Биореактор в груди, это второе сердце, условный «двигатель» системы «Витязь», не гудел. Он хрипел. Сухим, надсадным кашлем умирающего механизма. И с каждым таким «кашлем» по жилам пробегала новая судорога — не мышечная, а какая-то глубинная, сосудистая, будто моя собственная кровь превратилась в кислоту и разъедала стенки капилляров изнутри.
Слабость была хуже боли. Это была не усталость. Это было отсутствие всего. Ощущение, будто твоё тело — не твоё. Мозг отдавал команды, а конечности не слушались, отвечая лишь дрожью и ледяным онемением. Я пытался сжать кулак — пальцы шевельнулись с опозданием на полсекунды, будто через толщу льда. Попробовал хоть немного приподнять голову — шея, на миг сдуру мне подчинившаяся, опомнилась и с особо мерзким, пронзившим меня от основания позвоночного столба до самой макушки, раскалённым импульсом боли, отказалась слушаться. А уж когда голова коснулась бетонного крошева я и вовсе на несколько мгновений рухнул обратно в спасительное забытьё. Ну или на несколько часов — откуда мне знать, сколько времени реально прошло? Всегда безошибочно отсчитывающие время внутренние биологические часы сейчас тоже решили отказаться выполнять свои прямые обязанности…
Очнувшись, я решил больше не рисковать и начать с чего-нибудь попроще. Но даже попытка рукой провести по полу, чтобы попробовать на неё опереться, оказалась пыткой: касание к шероховатому камню отозвалось в ладони не тактильным ощущением, а взрывом белого статистического шума, смешанного с болью.
Зрение плыло. Магическое зрение отключилось первым, ещё до потери сознания, словно какой-то перегоревший предохранитель. Обычное же двоилось, края объектов расплывались в цветные ореолы. В ушах, поверх гула, стоял высокий, пронзительный писк — словно кричали какие-то повреждённые сенсоры, о которых я даже не подозревал.
Но самое страшное было в голове. Мысли текли густо, медленно, как расплавленный металл. Простые умозаключения требовали невероятных усилий. «Встать. Осмотреться.» Каждое слово — отдельная, тяжёлая веха. Память выдавала обрывки, но они были лишены эмоционального окраса, как голые строки из отчёта о повреждениях: «Критическая перегрузка контуров усиления. Распад резервных энергоносителей на клеточном уровне. Нейротоксический шок вследствие выброса продуктов распада.»
И сквозь эту боль, слабость и ментальный туман пробивался один чёткий, леденящий инстинкт, вшитый глубже любого импланта: Уязвимость. Я был открыт. Безоружен. Каждая тварь, каждый враг, каждый просто недоброжелатель теперь мог сделать со мной что угодно. Защитные чары развеялись, аура провалилась в небытие, тело не слушалось. Я был не Адептом, не солдатом, не охотником. Я был куском дрожащего, дымящегося мяса с перегретой начинкой, беспомощно дёргающимся на полу.