Это было настолько реально, что у меня перехватило дыхание. Я чувствовал тепло, исходящее от светильников, слышал отдалённый гул работающих генераторов, видел каждую морщинку у глаз Ильи. Мой разум, измученный болью и истощением, жадно ухватился за эту картину. За покой. За нормальность.
«Нет, — прошипела какая-то глубинная, уцелевшая часть меня. — Это неправильно. Это не здесь».
Я попытался вспомнить, где я на самом деле. Бункер. Порча. Предательство. Раненый мракоборец на плечах. Мысли были вязкими, как патока. Картинка перед глазами дрогнула, поплыла. Диван стал старым, свет — тусклым.
— Макс, ты чего? — лицо Ильи стало озабоченным. — Че с рожей, дружище? Может, в санчасть?
Санчасть. Там были врачи. Они могли помочь. Они снимут боль, починят… Нет. Врачей не было. Их не было уже триста лет. Эта мысль, острым лезвием, разрезала морок. Я стиснул зубы, впиваясь взглядом в тот прозрачный шар. Он пульсировал, подпитывая иллюзию.
«Ловушка для разума, — понял я. — Питается воспоминаниями, усталостью, болью. Даёт то, чего хочешь больше всего. Чтобы ты остался. Чтобы ты забыл».
Илюха, которого я помнил, не предложил бы пойти в санчасть. Что там делать Витязю⁈ Мой колкий друг скорее отпустил бы едкий комментарий на тему не мучает ли меня, случаем, запор…
Я посмотрел на свои руки. В иллюзии они были целыми, без шрамов. Но если сосредоточиться… Да, там. Едва заметное дрожание. И ощущение тяжести на плечах, которой здесь, в мире грёз, быть не должно.
Я сделал шаг вперёд. Не к дивану. К шару. Илья попытался встать у меня на пути.
— Макс, куда ты? Там же…
Я прошёл сквозь него. Как сквозь дым. Его образ рассыпался с тихим, жалобным вздохом. Комната снова стала тёмной, пыльной, мёртвой. Но шар висел, настойчиво звеня в костях. Он предлагал другие картины. Дом. Тишину. Отсутствие долгов. Машу из городской стражи, улыбающуюся мне у камина. Искушение было в тысячу раз сильнее.
Я собрал остатки воли, всю ту ярость, что копилась на предателей, всю холодную решимость выжить, чтобы потом предъявить счёт. Я не стал атаковать шар магией — он мог среагировать непредсказуемо. Я атаковал его равнодушием. Я заставил себя вспомнить не тепло дома, а ледяной ветер на Лысых Холмах. Не смех Маши, а хриплое дыхание умирающего на моих плечах мракоборца. Не покой, а долг, который стал единственным, что у меня осталось.
— Мне не нужно то, что ты предлагаешь, — проскрежетал я, глядя в пустоту в центре шара. — У меня свои дела и заботы, и мне нет до тебя дела. Дай нам пройти, и я не буду пытаться тебе навредить.
Шар дрогнул. Его прозрачность помутнела, затем покрылась сетью трещин. Он не взорвался. Он схлопнулся, исчезнув с тихим хлопком, будто лопнул мыльный пузырь. Давление в висках ослабло. Комната снова стала просто комнатой. Чтобы здесь только что не пыталось запутать мой разум, оно было достаточно разумным для того, чтобы понять мою речь и отступить.
Я тяжело дышал, опираясь о дверной косяк. Пот стекал с лица. Эта короткая ментальная битва истощила меня не меньше, чем схватка с ведьмой, но я всё же справился. Хорошо, что это неведомое чудо-юдо не распознало мой блеф… Я вернулся к отцу Марку, снова взвалил его на себя и, не оглядываясь, покинул проклятое помещение.
Последние несколько часов пути слились в одно сплошное, мучительное усилие. Лестницы, которые казались бесконечными. Длинные, прямые тоннели, где каждый шаг отдавался эхом. Я начал сбиваться с пути, но инстинкты и обрывки памяти о схемах выводили нас обратно на нужный курс.
И наконец, впереди показался свет. Не тусклое мерцание бра, а рассеянный, холодный, серый свет зимнего дня, проникающий через полуразрушенный аварийный выход. Его прикрывала массивная, ржавая дверь, почти оторванная с петель. Следы на снегу за ней вели в лес — наши бывшие товарищи.
Я с силой, которой, казалось, у меня уже не осталось, отодвинул тяжёлую створку. В лицо ударил морозный, чистый воздух. Он обжёг лёгкие, но в нём не было сладковатой гнили бункера. Была только хвоя, снег и свобода.
Я вытащил себя и свою ношу наружу, отполз на несколько метров от зияющего чёрного провала входа и рухнул на спину в снег. Небо над головой было низким, свинцовым, но оно было настоящим. Я лежал, просто дыша, позволяя холоду притуплять боль, а чистоте воздуха — очищать сознание от остатков кошмара.
Через некоторое время я заставил себя сесть. Отец Марк лежал рядом, его лицо было синеватым от холода. Порча здесь, на поверхности, ещё чувствовалась — как лёгкий, фоновый гул, исходящий из-под земли. Но её уровень был на порядок ниже. Она не давила на ауру, не пыталась просочиться в каждую трещину. Здесь можно было работать.