Витязи из Наркомпроса

Насильно влив в раздетую до исподнего и закутанную в одеяло девушку целительную мензурку, Валерий Иванович предложил оскоромиться и о. Савве, а уж он-то сопротивляться никак не стал.

… Спустя некоторое время трое товарищей сидели на веранде вокруг круглого, покрытого красной плюшевой скатертью стола. И тихо слушали, как по железной крыше умиротворенно барабанит затихающий дождь, глядя сквозь запотевшее стекло на качающиеся лохматые лапы елей…

Чуть (а может, и не совсем чуть?) запьяневшая Наташа, мерно качавшаяся в скрипучем кресле-качалке, вдруг указала пальчиком на висевшую под потемневшим от старости зеркалом потертую гитару с потрескавшимся лаком деки:

— А вы что же, Валерий Иванович, играете?

— А вы? — ответил тот вопросом на вопрос.

— Ну, так… балуюсь…

— Сыграйте же нам тогда, что нибудь…, — сказал тот, придерживая у горла простынь и снимая гитару со стены.

— Что же вам сыграть? — задумчиво сказала Наташа, перебирая тонкими пальцами запевшие струны… — Разве, революционное, что-нибудь, советское?

— Лучше что-нибудь антисоветское! — опасно пошутил Бекренев. И о. Савва вдруг ужасно испугался. Что Наташа вот сейчас встанет и уйдет, прямо вот так, голой, под дождь. С неё ведь станется!

У Наташи зло сощурились глаза. Крылья её носа затрепетали… Но она с усилием подавила душевный порыв и почти спокойно сказала:

— Антисоветское вам? Легко.

И запела очень мелодичным, тонким девичьим меццо-сопрано:

Проклинайте ж меня, проклинайте,
Если вам я хоть единое слово солгал,
Вспоминайте ж меня, вспоминайте,
Я за правду, за вас воевал.

За тебя, угнетенное сельское братство,
За обманутый новою властью народ.
Ненавидел я красное мерзкое чванство и барство,
Был со мной заодно мой максим-пулемет.

И тачанка моя, вдаль летящая пулей,
Сабли блеск ошалелый, поднятой подвысь.
Почему ж вы тогда от меня отвернулись
Вы, кому отдал я всю свою жизнь?

В моей песне не слова не будет упрека,
Я не смею народ трудовой упрекать.
От чего же тогда мне теперь, братцы, так одиноко,
Не могу рассказать, не могу и понять.

Вы простите меня, кто в лихую атаку
Шел со мною и был пулей горячей сражен,
Мне б о вас полагалось, товарищи, горько заплакать,
Но я вижу глаза ваших согбенных жен.

Вот они вас отвоют, и горько отплачут
И лампады они уж не станут гасить…
Ну, а ваш командарм, он не может иначе,
Он умеет не плакать, а только лишь мстить.

Вспоминайте ж меня, вспоминайте,
Я за правду, за вас воевал…

Потрясенный Бекренев от изумления враз не мог вымолвить не слова. Потом справился с волнением:

— Браво. Кто же автор?

— Комбриг Нестор Иванович Махно… у нас в технаре одна девочка из Гуляй-Поля училась… ну, вот…

— А! Батька! — радостно сказал о. Савва. — А я тоже его одну дюже гарну письню (так в тексте) знаю. Дочка, дай-ка инструмент, я тоже щас как спою…

Он нахмурил брови, вспоминая слова, прокашлялся, и потом баском, лихо, весело и отчаянно… Действительно, таки спел!

Як мчали тачанки, шляхом на Воронеж,

Падали пiд кулями, як пiд косою рожь!

На тачанках ззаду напис: «Брешеш, не догонишь!»

Пiд дугою спереду: «Живими не втечеш!»

Эх! Любо, братцi, любо, любо, братцi, жить,

З нашим отаманом не доводиться тужить!

Старі, старі баби, діти, молодиці,

Тихо спить село, та й матері не сплять.

Запалив станицу, эх, вирізав станицу

Містечковий, трехъязикій, жадний продотряд!

Эх! Любо, братці, любо, любо, братці, жить,

З нашим отаманом не доводиться тужить!

Так пом'янемо, братці, братів наших вірних,

Малоруських рідних наших братів у Христі!

Те іуда Троцький, зі своїм кагалом,

Підло розпинали Мать-Росію на хресті!

Эх! Любо, братці, любо, любо, братці, жить,

З нашим отаманом не доводиться тужить!

І за труною, братці, пам'ятаєм ми, що було,

Важка та селянська мертвая сльоза.

Навіть і в могилах, в ямах квапливих

Про Святої Русі Великої нам забывать нельзя…

Эх! Любо, братці, любо, любо, братці, жить,

З нашим отаманом любо голову сложить!

— Господи, куда я попал! — с веселым ужасом возопил Бекренев. — Прямо, для полноты счастья не хватает, чтобы вот сейчас на веранду вошел бы чубарый Ленька Задов в тельняшке, перекрещенный пулеметными лентами, весь обвешанный бонбами (так в тексте), с маузером в одной руке и штофом мутного самогона в другой!