Австрийцы были союзниками русских, и, казалось бы, Войновичу оставалось только радоваться, что «нашего полку прибыло», но на деле вышло иное.
Фрейлих отнесся к Войновичу и предводимым им русским силам весьма презрительно, так что даже не хотел с ним общаться, а изнемогавший уже и вдвое уменьшившийся численно гарнизон уговорил сдаться непосредственно ему на соблазнительно почетных условиях.
Французы сдались ему; Войнович донес об этом Ушакову; страшно возмущенный таким поступком австрийского генерала, Ушаков послал соответствующее донесение Павлу; Павел потребовал от Франца суда над Фрейлихом, и хотя тот по суду был исключен со службы, но тем не менее союз между Францем и Павлом дал такую глубокую трещину, что очень скоро распался, так как и без нее был непрочен из-за подлого отношения австрийского правительства к Суворову и русской армии, боровшейся за целость и незыблемость трона Франца.
К концу лета 1799 года подобные трещины появились и в отношениях с Турцией и Англией.
В турецкой эскадре, предводимой Кадыр-беем, начались волнения среди матросов. Был ли это свой голос турецких матросов, или пели они с голоса своего начальства, которое видело, что затянувшаяся война, требовавшая участия турецких судов в экспедициях против различных городов Италии, не способна принести Турции никакой существенной пользы, но волнения дошли до того, что матросы совершенно отказывались повиноваться. Кадыр-бей снесся по этому поводу с Константинополем и получил оттуда приказ привести всю эскадру в Дарданеллы.
Турки ушли; на Средиземном море остались как союзники русских только англичане. Ушаков с Нельсоном и королем Фердинандом при личном свидании в Палермо установили дальнейший порядок действий, но этот порядок не вполне соответствовал желаниям Павла.
Павел был великий магистр Мальтийского ордена, наряжался в парадных случаях в далматик соответственно своему новому званию, раздавал орденские знаки Иоанна Иерусалимского (между прочим, и Ушакова наградил этим мальтийским орденом), и, вполне естественно, желал он, чтобы Мальта была наконец очищена от захвативших ее «святотатцев» французов, а у Нельсона, осадившего Мальту одновременно с тем, как Ушаков осадил Корфу, дело не двигалось.
От Павла получал Ушаков предложения помочь Нельсону, но Нельсон всячески отклонял эту помощь, так как работал не на русского императора, а на своего, британского короля и Мальту думал приобщить к английским владениям.
Поэтому на свидании в Палермо Нельсон доказывал необходимость помощи не ему, а все тому же Фердинанду IV; конечно, Фердинанд при этом всячески обосновывал свою нужду в доблестной русской эскадре и ссылался на обещания императора Павла всемерно укрепить его на престоле. Ушакову оставалось только вести эскадру в Неаполитанский залив и стать там на якорь.
Как года за полтора перед тем в Константинополе, так теперь в Неаполе Ушаков стал самым почетным лицом. Все отдано было королем в подчинение русскому адмиралу. Он нормировал неаполитанские войска, для которых, нужно сказать, нашлось у короля всего только пять тысяч ружей; он обучал их, делал им смотры, заботился о снабжении их всем необходимым для похода в соседнюю Римскую республику, чтобы из нее сделать прежнюю Римскую область.
С показным горячим восхищением следил за этой деятельностью Ушакова некий Трубридж, командир единственного английского корабля, стоявшего тогда в Неаполе. Но вдруг Трубридж снялся с якоря, якобы отправляясь в Палермо. На самом же деле он отправился в Чивиттавеккья, откуда начал переговоры с французским гарнизоном в Риме о сдаче ему, Трубриджу, на почетных условиях, иначе-де он весь будет истреблен Ушаковым.
Английский Фрейлих достиг своей цели. Генерал Горнье, комендант Рима, сдался ему, сохранив при этом свое оружие, и очень любезно был доставлен во Францию.
Возмущенный поступком Трубриджа, Ушаков не хотел даже, чтобы русский десантный отряд следовал в Рим, однако с уходом французов там началась анархия, и восстановление порядка сделалось необходимым. И вот по улицам Вечного города замаршировали русские матросы.
Целый месяц пробыл в Риме русский десант, являясь единственным сдерживающим началом в клокочущем котле борьбы партий. Он был отозван только тогда, когда, по-видимому прельщенный ловким маневром, проделанным капитаном Трубриджем, Нельсон сам захотел проделать нечто подобное.